Половое воспитание

— Ну может ему тогда какое-нибудь древнее творчество показать, а? Ну фрески какие... неприличные? — А может ему сразу прости-эту-самую из борделя ближайшего привести, чтоб уж наверняка?! Саша, твою налево за ногу, не беси меня! Пётр Алексеевич, расхаживая взад-вперёд с видом глубочайшей озадаченности и нервозности, отмахнулся жестом резким и даже обидным. Он глубоко и почти что показательно сопел, пошевеливая изредка усами, хмурил густые раскидистые брови и всё думал, думал и думал. Думы его отражались на поджатых добела губах. Александр Меншиков, гораздо более спокойно сидевший в новёхоньком и отчаянно удобном кресле, сколоченным под заказ Императора, думал с ним заодно, но думал со стороны всё же прогматичной, ежели, как требовал того Пётр Алексеевич, родительской. — Да что "беси-не-беси"? Прости-эта-самая, между прочим, тоже вариант... — задумчиво изрёк он, почесав подбородок, — И расскажет, и покажет, и даже, если приплатить, научит. — Саша, — предостерегающе прогремел басистый голос. — Саша, Саша, — покивал Меншиков, ни одной своей реакцией даже ради приличия не высказавший страха перед самим Петром Алексеевичем. Пётр Алексеевич же, вдоволь набегавшись и успев мало того, что устать, так ещё и протоптать в длинноворсном ковре маршрут своей философской мысли, наконец-то уселся, истерично схватил чай, перемешал давно растворившийся в нём сахар, и так же дёрганно поставил чашку назад. — Ну вот как мне с ними быть, а! — без вопроса спросил он, — Малец уже всю кровь своими расспросами свернул. И не только мне, прошу заметить: давеча сердобольная кухарка приняла его исключительно детское любопытство чуть ли не за домогательства и прискакала со своими дебильными, прошу меня простить, домыслами, чтобы требовать увольнения! Увольнения, Саша! Да где они вообще этой моды понахватались, ума не приложу. Пётр Алексеевич примолчал, чтобы перевести дух. Пока он дышал, не сбавляя напряжённости в своём тоне, Александр Данилович со всем пониманием кивал ему и преданно заглядывал в глаза, всей своей натурой стараясь передать полное сочувствие и соучастие в думах новоиспечённых папашинских делов. Получалось, наверное, хорошо, так как Пётр Алексеевич, прочувствовав весь интерес собеседника, набрал поболе воздуха и принялся возмущаться с новой силой. — И ладно эта, но Михаил! — на последнем слове голос Петра разразился, подобно грозе. Затрепетала на подносе посуда, — Михаил вообще заявил, что Камасутра не в его компетенции, и что ничего он объяснять не будет, и что он вообще от нас, Романовых, чувствует давление и испытывает проблемы душевного характера! Ну наглец, наглец, хам и самодур, не иначе! Тяжёлый Петровский кулак обрушился на рукоятку кресла, Меншиков от звука удара аж сам весь подтянулся и выправился. Он уже было хотел открыть рот, как с этим быстрее справился Император: — Ну я же не прошу невозможного, Саш, — уже с каким-то отчаянным похныкиванием протянул Пётр, прислоняя к дуреющей от забот голове руку, — Ну что там за дело: дитю рассказать зачем, почему и каким лядом люди совокупляются, только без деталей и разврата. А эти понаделают драмы... Эх-х. И, истратив весь запал возмущённого духа, Пётр Алексеевич наконец стих, отхлебнул горько чаю и отвёл взгляд куда-то в дальний угол, не вынося боле этой осточертевшей головной боли. Друг его, а по совместительству невинный слушатель, глубоко вздохнул, вложив в этот вздох все страдания российского народа. — Вот был бы март на дворе... — начал было он, но мысль не окончил, замолчав и в молчании этом зажевав губу. — А что — март? — с потаённой надеждой подхватил Пётр Алексеевич, повернувшись к Меншикову. Тот легко пожал плечами. — А в марте мы б ему котов оплодотворяющихся показали бы — и дело с концом. Пётр Алексеевич издал душераздирающий стон и закрыл руками лицо.