Половое воспитание

— Михаил Юрьевич? В ответ молчание. — Михаил Юрьевич? В ответ всё то же молчание. — Михаил... — Да потерпи ты ради бога! Михаил Юрьевич уже битый час, а по сути, минут эдак двадцать, сидел за своим учительским столом, и, сложив у подбородка руки, всё глядел куда-то в стену, выискивая, наверное, в ней ответ на главный вопрос — как рассказать Александру Петровичу, а по-простому — Питеру — о тех самых тесных и приятных связях, что так озаботили и детскую душу, и создателя этой самой души, то бишь самого, мать его, императора. Стена, скорее всего, сама находилась в замешательстве, так как после почти получаса пяления в неё Михаила так и не осенило. С течением времени он только всё больше хмурился и всё громче сопел, демонстрируя стене своё неудовлетворение её молчаливостью, а сидящему смирно ребёнку — своё неудовлетворение его папашей. Ребёнок же, против своего папаши ничего не имеющий, только изредка крутил головой по направлению взгляда учителя, да иногда окликал его, проверяя, находится ли духом Москва всё ещё с ним тут, в классной комнате. Александр, растеребив уже от выжидания пальцы, всё ждал, когда же его начнут просвещать, но его Просветитель уж точно никакого просвета нести сегодня не мог, так как сам сидел хмурый, аки майская грозовая туча. — Так... — иногда начинал он, поддразнивая тем Александра, который тут же вытягивал шею, готовясь выслушивать Михаила Юрьевича, наверное, первый раз настолько внимательно, но тут же замолкал от так и не найденных в продолжение слов, чем вызывал новый расстроенный вдох Питера. В конце концов, то ли слова сами нашлись, то ли стена чего подсказала, то ли Москве уже просто надоело мучить и себя, и Петровское чадо, но Михаилу удалось выродить из себя что-то большее, чем уже осточертевшее "Так...": — Так... Ну вот смотри. Саша смотрел. Куда, правда, правильнее смотреть было, не знал, но смотрел. Усиленно. — Ну вот смотри... То, что ты там в саду застал, было неким актом... — Москва отвёл взгляд, покрутив рукой в воздухе, — получения удовольствия. Понял? Питер не понял. В кудрявой головушке Саши с утра надоедливо и как-то будоражуще крутились женские протяжные стоны, что всё ещё казались ему побочным действием никак иначе, как от больного живота, а потому "удовольствие" и "несварение" уж как-то подозрительно не сошлись в по-детски куцем умишке. Саша прикусил губу и постарался максимально красноречиво, но не слишком раздражающе, посмотреть на Михаила Юрьевича так, чтобы тот в непонимании Питера убедился, но не стал бы гневаться ещё больше ни на него самого, ни на его папеньку, ни на тех двух из беседки и, желательно, ни на всё, попадающее под его праведное негодование. Михаил Юрьевич убедился. Михаил Юрьевич попытался сдержаться. — Да жёваный торт..! — и Москва рухнул на стол, предварительно подставив под лоб руки — вышибать самому себе мозги не входило в его планы, по крайней мере, пока что. Он издал что-то, похожее на вой, заставив Сашу усомниться в своём благоразумии. Питер же, который никогда на неосведомлённность в правилах этикета не жаловался, великодушно решил промолчать и не показать виду своих сомнений, дабы ещё больше не раздраконить начинающего вызывать только жалость Михаила Юрьевича. — Так... Ладно, ещё раз, — Москва оторвался от стола, глубоко выдохнул, поднял глаза на потолок и прошептал какое-то прошение святым, сидящим как раз где-то в той стороне, и начал заново, специально помедленнее, — Те двое из сада занимались ничем иным, как получением... — он мысленно перекрестился, собираясь ещё раз назвать это слово, что взывало как-то странно к стыду, перед ребёнком уж точно, — ...удовольствие. Хорошо им было, понимаешь? Никто там не болел, не мучился кишками и не дрался. Это ясно? Питер, понадеявшись на то, что далее по разговору учитель расскажет чуть больше, всё же кивнул, правда, уверен до конца в том, а было ли ему ясно, не был. — Хорошо, — кивнул за ним следом Москва, благодаря тех самых святых над потолком, — А удовольствие, — ну каким же пошлым словом оно казалось сейчас, в классной комнате! — они получали засчёт фи... И тут Михаил замолчал. — Засчёт фи?.. — переспросил Питер, пытаясь в уме подобрать хоть какое-то слово на "фи". — Да. Благодаря фи... — и Москва сглотнул, намереваясь произнести то, чему недавно научил его Пётр Алексеевич, хотя желания повторять что-либо за этим раздражающим смертным Михаилу не улыбалось, — ...физической близости, во. И Михаил уставился на своего воспитанника. Воспитанник уставился на него в ответ. Оба молчали. — И... что это за близость такая? Физическая, — Саша пытался спросить аккуратно, но съедающее его любопытство развязывало язык и даже немножечко совесть. — Ну так... — Михаила уже потряхивало и от того, что приходилось такие вещи объяснять, и от того, что приходилось делать это словами Императорского Величества, — Физическая близость — это то, что происходит между мужчиной и женщиной... Часть о том, что не только с женщиной — дурацкое дополнение Величества, насмотревшегося на всякое в своей этой Европе (хотя и не только в Европе — армейские полки его ненаглядной Империи тоже не брезговали всякими экспериментами) Москва пока что решил не раскрывать. Пусть Александр сначала хоть это переварит. Александр переваривал. — Только между мужчиной и женщиной? — спросил он, невинно мигая глазами, — А по-другому быть не может? Знал бы Александр, какой эффект окажут его слова — молчал бы, оставив вопрос при себе. Услышав такое, Михаил Юрьевич подлетел с места, отпихнув ни в чём не повинный стул, с каким-то непонятным звуком, оказавшимся то ли рычанием, то ли рыданием, протопал по комнате, отмеряя по девять больших шагов туда и обратно. — Может! — рявкнул он, вцепляясь себе в волосы, — Всё может! Господи, прости мою душу грешную и ниспошли терпения, молю! Господи, который, наверное, с большой радостью наблюдал за метаниями своего очередного сына, посылать тому терпения не спешил, рассудив, что и так сойдёт, а потому Михаил, отбегав по комнате уж как —дцатый круг, запалу не потерял. Остановили его пыл только разболевшийся от такой нагрузки бок и, в меньшей мере, потерянный вид Питера. Последний, к слову, уже начал привыкать к чересчур часто меняющемуся поведению наставника. Михаил рухнул на униженный раннее стул, отдышался и хрипло, но как-то отчаянно, проговорил: — Ну вот надо оно тебе, а?! Может, не может — в суть сначала вникни, а потом вопросы задавай, ещё и такие! — Москва снова замахал руками, поспешно затыкая рот, чтобы не спугнуть дитё. Дитё же не то, что не пугалось, а наоборот, ощущало в себе всё новые волны любопытства. — Так... — уже излюбленно начал успокоившийся Михаил, — Физическая близость возникает тогда, когда мужчина и женщина... И, предугадывая вопрос, Москва дополнил раздражающее "и не только женщина" до того, как его перебил бы заведённый новой информацией Питер. — ...когда мужчина и женщина нравятся друг другу. Очень нравятся. Не как хорошие знакомые, а как партнёры, почти как муж и жена. Понятно? — Понятно, понятно, — улыбнулся Саша, радуясь тому, что он начинает действительно вникать в суть. И даже Михаилу Юрьевичу становилось от сего легче. Он продолжал: — И когда они оба понимают, что нравятся друг другу, тогда начинают чувствовать кое-что другое. Их будто бы начинает тянуть. Появляется желание оставаться как можно чаще наедине, — Москва на всякий случай прокашлялся, потому что такие откровения скапливались в горле неудобным комком, — смотреть только друг на друга, разговаривать только друг с другом. Улавливаешь? — Улавливаю! — звонко отрапортовал Питер, внимая каждому слову, навостря уши и согреваясь от таких разговоров. — Хорошо. А в итоге всё сводится к тому, что они хотят уже не просто видеться и не просто разговаривать, а как бы... касаться, по-особенному касаться, — всё ещё огромная неловкость вынуждала Михаила вещать завуалированно, а грозное предупреждение Петра Алексеевича "Ребёнка мне не испорть!" и вовсе преполагало отсутвие подробностей. Но подробностей хотелось. — А как это — по-особенному? — уже с какой-то хитринкой уточнил Саша. — Ну, вот так..! — развёл Москва руками, – Так, как фрейлины не касаются господ, как лавочники не касаются покупателей. По-особенному — это трепетно, очень нежно, — Михаил растирал себе взмокшую шею, мысленно уже умоляя быстрее закончить сию душевную пытку, — Дошло? — Дошло! — совсем разулыбался Питер. Всё оказывалось, вроде бы, не так страшно, как Михаил изначально настраивался — дитё Петровское пока что не развращалось, по крайней мере, этого не показывало. — Молодец, — он даже не скупился на похвалу, — Ну, а потом, когда им уже и прикосновений мало, начинается что-то, что и даёт им удовольствие. Это тоже состоит из прикосновений, только совсем-совсем аккуратных и совсем-совсем... как это сказать... — Михаил пощёлкал пальцами, подбирая слова, — ...интимных, во. Саше очень понравилось слово "интимных". Было в нём что-то загадочное, что-то недоговорённое, что Михаил Юрьевич мог бы рассказать чутка... — Подробнее! — привстал Питер со своего места, — Расскажите подробнее, что это за такие прикосновения? И как их делать? Михаил застопорился, зыркнул на Александра так, что тот мгновенно осел обратно, но при этом блеска в глазах не утратив, схмурился и отмахнулся. — Ага, разбежался! Рано тебе ещё такое знать, нечего. И вообще, что с твоим поведением? Сдержаннее, молодой человек, сдержаннее. Но молодой человек был уже слишком раздразнён таким преинтереснейшии уроком, чтобы вести себя сдержаннее. — Ну Михаи-ил Ю-юрьевич, — закуксил он тем голосом, который Москва ну откровенно не переваривал. — Нет, — последовал наперерез короткий ответ. Сбитый с настроя Александр не рискнул перечить боле, а потому только недовольно скрестил на груди руки и, надув губы, попытался фыркнуть. — Продолжим... — хотел уже было вернуться к теме Михаил, как его ненаглядный и дорого обходящийся нервам воспитанник, отбросив свои обиды, перебил таки его. — А у вас такое было? Чтоб женщина почти как жена нравилась? Михаил Юрьевич от такой выходящей за все приличные рамки наглости опешил, но вспомнил, чей сын так выжидательно хлопает перед ним ресницами, и сквозь зубы нехотя проскрипел: — Ну было. Доволен? Саша аж засиял. Он вмиг решил, что раз уж судьба даёт ему шанс про Михаила Юрьевича, а заодно и про эту непонятную до конца физическую близость расспросить, то надо принять с благодарностью и природной Романовской настойчивостью её такой редкий подарок. Питер позабыл на время и об этикете, к которому его так старательно приучали гордые няньки, и обо всех данных ему замечаниях — Александр вообще не любил замечаний — и потому, разнаглев на капельку больше, спросил ещё: — И разговаривать только с ней вам тоже хотелось? Москва, стараясь держать себя в руках, но закипая уже от этой переходящей все границы болтовни, сжал кулаки и процедил предупредительно: — Ты забываешься. Но Сашу уже несло. То самое чистейшее детское любопытство не знало, да и не могло знать краёв, а потому развязывало язык, делая его больше грубым, чем умилительно-забавным. В силу ребячества Питер осознать всей своей грубости не мог, но вот Михаил, уже в силу прожитых лет, не мог не принять за издевательство его расспросы, продолжившиеся просто потоком. — А вы тоже с ней наедине оставались? А что вы делали, когда оставались? А вы... — Александр! — ...А вы её тоже по-особенному касались? — Питер, хватит! — А это вообще была женщина? И Москва стал, как вкопанный. Взгляд его, вмиг сделавшийся каким-то потерянным, будто бы даже загнанным, заставил Сашу, до того веселившегося, резко замолчать и удивиться тому, что из него ещё секунду назад лились, наверное, нехорошие слова — он сам, правда, в них ничего плохого не замечал, но в таком случае Михаил Юрьевич не должен был реагировать... так — и тоже стушеваться виновато. Михаил Юрьевич сглотнул тяжело, оставаясь стоять на месте и глядеть глаза в глаза Питеру ещё несколько долгих, очень долгих секунд, но затем шальной пулей вылетел из кабинета, кинув Саше короткое и тихое: — Занятие окончено. Теперь Питер боялся пошевелиться. *** — Пиши. Без приветствия бросил Москва местному писарю, с психу припечатав перед ним чистый лист бумаги. — Что? Кому? Куда? — переспросил тот, предчувствуя исходящее от Михаила нетерпение. Писарь быстро подтянул к себе чернила и перо, приготовившись слушать и даже не смея заикнуться, что у него, вообще-то, сейчас в планах было отобедать и что чуть подальше его ждали уже разложенные к чаю жёнушкины блины, припечённые ею с утра благоверному на работу. Но Михаил, и так прославившийся своим характером, выслушивать оправдания был не намерен, а потому, наплевав на чужие желания, коротко продиктовал: — В Казань. Зилант Камалии Мухаммадовне. Стоял он, заведя руки за спину. За спиной руки тряслись.