Igneous

«You're building cities on the backs of all the people working hard to build a home with memories. This moral ground you think you own is frankly dangerous when you're ripping kids away from what they need». Roman Empire — MISSIO

      Нил потерял счет времени. В его разуме, заволоченном пеленой тревоги, неустанно билась лишь одна единственная мысль «Беги», разносящаяся эхом голоса мертвой матери каждый раз, когда он приостанавливался, дабы перевести дух или стряхнуть спазмы онемения с окровавленных лап.       Бессмысленная беготня от прекратившегося давно преследования заканчивается лишь тогда, когда он, споткнувшись о выступающий из-под земли корешок, не успевает вовремя сгруппироваться, и катится кубарем по крутому склону вниз, прямиком в заросли папоротника и чертополоха.       Ободранные лапки тотчас пронзают иглы ноющей боли, затылок стукается о затверделую прохладную земь, а липкие колючки чертополоха, вгрызшись в шерсть, задевают несколько свежих ран. Жалобно заскулив, Нил переворачивается на бок, вонзая когти в землю в поисках хоть какого-то облегчения.       Он почти ожидает, что теплый шершавый язык матери залижет все кровоточащие ссадины и порезы, облегчив боль, а зубы, подхватив его за загривок, помогут подняться на дрожащие от усталости лапки, чтобы вновь пуститься в путь. Но мамы рядом нет. Есть лишь ее бездыханное и истерзанное ножевыми ранениями тело, брошенное гнить в тенистых зарослях цветущего мордовника. Есть лишь ее угасающий шепот в ушах «Не останавливайся, Абрам, беги».       Мерное убаюкивающее журчание растянувшейся вдаль, голубовато-хрустальной ленточки ручейка кажется толикой долгожданного утешения. Нил дохрамывает до кристальных вод, склоняясь, жадно заглатывая, и тут же закашливаясь. Холод не прогревшейся за день влаги смачивает и обжигает сухую воспаленную глотку.       Справа расстилается островок зеленеющей дубравы. Кора толстых и мощных стволов величественных деревьев, грозно взирающих на все густыми кронами сверху вниз, переливается под лучами закатного солнца. Нил добредает до раскидистого кустарника орешника, запрятавшегося в полумраке под навесом скалистого обрыва, и сворачивается там клубком, периодически тихо всхлипывая от вспышек жжения и зуда в исцарапанном укусами ушибов тельце. В конце концов, он позволяет своему измученному сознанию погрузиться в бездонную пропасть царства Морфея.

• • •

      Лихорадочные потряхивания мчащегося с головокружительной скоростью Форда сотрясают стальную клетку, с металлическим скрежетанием и клацаньем мотающуюся по багажнику из стороны в сторону. Кочковатая и всхолмленная дорога, как назло, усложняет попытки сбить и сломать прочный замок, перегрызть или погнуть несгибаемые решетчатые прутья клетки. Трухлявый и старый мотор барахлит, стремительно выдыхаясь, вынуждая шины с визгом стираться о каменистый асфальт, пока браконьеры заливисто хохочут с передних сидений, перекидываясь колкими шуточками и самохвалками: — Шкура этих рыжих мразей стоит бешеные бабки на рынках. Прикинь? Если мы продадим ее, то сможем несколько месяцев купаться в шоколаде, прикинь? — Ага. Еще прикинь, ходят, короче, байки, что этот лес, где мы их, короче, повязали, волшебный. А эти лисы типа очень умные, как мы, прокляты, и еще умеют типа… ну, в человека… прикинь?       Очередной взрыв гнусного сатанинского хохота разносится по салону: — Черт, — рычит Мэри, яростно скалясь. Ее навострившийся взгляд — сосредоточенный и напряженный, незамедлительно переводится на сына, и остро наточенные когти рефлекторно впиваются в прутья, — Абрам, сейчас, когда они остановятся и откроют клетку, ты должен, слышишь меня? Ты должен сделать рывок вперед. Не медли.       Медлить — значит опоздать, а каждая потерянная секунда, истекшая в одно неуловимое мгновение может превратиться в взведенный курок, в смертоносную пулю, в раскаленное лезвие, в дьявольские сети, лишающие тебя шанса.       Форд, тарахтя и пыхтя кудрявыми завитками сизого прогорклого дыма, сочащегося из-под крышки капота, тормозит у обочины, служащей разделительной чертой между пустующей дорогой, ведущей в захолустный близлежащий городок и широколиственным разлапистым лесом.       Мэри дерет когтями обивку спинок сидений, с треском разрывая виниловую ткань, оставляя клейма непослушания и непреклонной борьбы, знаки того, что трусливо сдаваться и так просто признавать свое поражение никто не намерен. Она становится в оборонительную позу, сгребая сына за загривок, ближе к себе, когда багажник, издавая слабое пиликанье, медленно отворяется: — Смотри, как встала. Смелая мать, — глумятся браконьеры, сжимая в руках свои бронебойные смертоубийственные припасы и прочее оборудование; жесткие сети, новенький револьвер и несколько серповидных кинжалов, торчащих из отсеков и кармашков телесной нагрудной кобуры. — Ну что, девочка, может быть, станешь нашей первой, чья шкурка будет нашим трофеем? Или ты, маменькин сыночек?       Абрам не медлит, когда мясистые, облаченные в кожаные перчатки пальцы возясь, наконец раскрывают замок, хватая и пригвождая к себе раньше, чем он сможет даже ринуться в сторону, сбежать, спастись от неизбежного: — Хватит рыпаться, башковитая тварь, пристрелю раньше, чем успеешь мяукнуть, — ядовито шипит мужчина, и лисенок периферийным зрением замечает мельтешение зажатого в его свободной руке шприца с мутноватой белесой жидкостью.       Мэри рядом разъяренно взлаивается в чужих руках, вереница свежих царапин расцветает на ее боку, на котором вырванные клочки потускнело-оранжеватой шерстки оголяют тонкую бледно-розовую кожицу, обтягивающую хрупкие ребра. Изогнувшись, лисица со всей мочи вгрызается в запястье браконьера, тотчас ошеломленно взвизгивающего и машинально ослабляющего хватку: — Ах ты… сука!       Мэри, отчаянно вонзаясь ястребиными когтями в штанину второго мужчины, прорывает кожу икры сквозь джинсовую ткань, прочерчивая густо-красные багровые борозды продолговатых ран.       Абрам, шмякнувшись на присогнутые лапки, неустойчиво пошатнулся. Мама, молниеносно подхватив его зубами за загривок, помогла обрести равновесие и, ткнув кончиком носа в хохолок на макушке, подтолкнула в сторону леса: — Беги и не оглядывайся. Не останавливайся, Абрам, беги.       Это были ее последние слова, последние секунды ее жизни, мгновение спустя утонувшие во всепроникающем и оглушительном реве сыплющихся вслед проклятий. Утонувшие в грохоте выстрелившего пистолета. Погасшие в полупрозрачных сполохах дыма, струящихся из раскаленного дула револьвера. Погасшие в широко распахнутых глазах-стекляшках, погибших вместе с телом, брошенным догнивать заживо в чахлых зарослях пожухлого мордовника.

• • •

      Жизнь Эндрю всегда ассоциировалась с зубьями стальной расчески. Построенные в ряд, поочередно следующие друг за дружкой, слегка погнувшиеся в разные стороны от постоянного безответственного использования и наплевательского отношения зубцы; одни — обрубленные, короткие, и абсолютно безвредные; другие — наиболее высокие, болезненно колющиеся, смертоносно острые и непоколебимые.       Нестабильность.       Она преследовала его с самого рождения, являясь гребаной квинтэссенцией всего. Охарактеризовывая зыбкость и скоротечную переменчивость всех событий его жизни; сменяемые одна за другой приемные семьи, обещания защиты и покрова, являющиеся для других людей эфемерными и иллюзорными, глупые и провальные попытки довериться, заканчивающиеся лишь заикающимся прерывистым дыханием от глубоко всаженного в спину кинжала подлости и несбыточности желаемого.       Эндрю перестал пытаться найти того, кому мог бы всецело довериться, впустить в свою жизнь без остатка, раскрыть границы, так упорно и свирепо оберегаемые, окруженные рвом и колючей проволкой его черствости, его грубости, его неправильности.       Стабильность.       То самое слово. Фальшивое и лживое, отдающееся лишь горьким пеплом неизведанности. Сладкий, но запретный плод, который сколько не срывай, сколько не откусывай крохотный кусочек, он всегда оказывается червовым и гнилым. Мечта, которая никогда не исполнится, которая навсегда останется той насильно погребенной за фасадом ненависти, отчужденности и скрытности завистью.       Он перестал пытаться, перестал искать, а лишь спрятался ото всех в своем неприступном бункере, в своем обрамленном жалящимся ядом круге.

• • •

      Приглушенно застонав, Эндрю нехотя сполз с раскуроченной постели, когда чириканье взбалмошенных птиц за окном уже норовило начать действовать ему на нервы не самым благоприятным способом.       Сегодняшние дела и обязанности включали в себя посадку нескольких саженцев новорожденных березок, отстрел больных животных, запланированный ближе ко второй половине дня, спустя час послеполуденного отдыха, и обход, в купе с тщательным обследованием трех отведенных ему участков на наличие заблудших браконьеров, охотников, без дающих на то право лицензий, и «отдыхающих», незаконно разводящих костры где сердце пожелает.       Этот день был таким же, как и всегда. Умеренно ветреным, умеренно солнечным, умеренно жарким, и умеренно прохладным. Ружье было таким же тяжелым и грузоподъемным в его руках, как он и помнил. Высокоствольные, овально лиственные, и краснокронные деревья, окаймляющие его уютную одинокую обитель были также потрясающе прекрасны и красочны, как и всегда.       Было лишь одно исключение, потрясшее его, заставившее оторопело замереть у крыльца, окаменеть, а оружию соскользнуть с плеча, с глухим стуком брякнувшись о изумрудную земь. Этим исключением стало грязное, измазанное кровью, испещренное шрамами и запекшимися рваными ранами, неподвижное тело огненношерстного лисенка, замертво поваленного в густых зарослях цветущего терновника.