Igneous

«You're picture-perfect blue, Sunbathing under moon. Stars shining as your bones illuminate, First kiss just like a drug. Under your influence, You take me over, you're the magic in my veins. This must be love». Boom Clap — Charli XCX

      Так как у Эндрю в его ежедневно пополняющемся, и имеющем бессчетное количество заработанных достижений арсенале имелась парочка неразбиваемых склянок, намертво приклеившиеся этикетки на которых гласили «ангельское терпение», Нил был относительно спокоен.       Его же, в считанные секунды, как по щелчку пальцев, легковоспламеняющийся буйный темперамент не соответствовал холодному, решительному, и непоколебимому, как каменное изваяние, характеру Эндрю ни в каком возможно предполагаемом ключе.       Но корень проблемы заключался не в этом.       Нил просто и вообразить, не то что представить себе не мог, что разнесшийся на весь дом трезвон дверного звонка в три часа невыносимо жаркого, субтропически знойного дня станет точкой отсчета его понемногу иссякающегося, мало-помалу истощающегося, и сочащегося по мизерной капельке шатких нервных клеток, самообладания.       После произошедшего в спальне, он, неустойчиво пошатываясь на не успевших окрепнуть достаточно для наиболее оптимального, удобного, и «некачающегося» передвижения, тряпичных, подкашивающихся ногах зашаркал в любезно указанную Миньярдом сторону ванной комнаты.       Для того, чтобы поддержать чистоплотность и соблюсти всю остальную дребедень личной гигиены, о которой Нил никогда раньше особо не беспокоился, пребывая большую часть своей жизни в обличие лисы, пришлось изрядно повозиться и попыхтеть. Антибактериальное, пахучее, лавровишневое мыло в его руках было слишком мокрым и скользким, постоянно вываливаясь из неловко гнущихся, непослушных, деревянных пальцев на эмалированное дно ванны, из-за чего приходилось по несколько десятков раз присаживаться на корточки, кряхтя, отдуваясь и цепляясь рукой за бортик для удержания равновесия.       Обмотать махровое полотенце вокруг бедер удалось лишь с третьей попытки, когда Нил уже был порядком раздражен. Со стороны эти полудикие рукоплескания и обильно жестикулируемые махинации, скорее всего, выглядели, как бормотание загадочных магических чар, особо жестоких и безжалостных проклятий, всеразличных преданий, или старинных древних обрядов для вызова демонических духов всяких неподвластных стихий, но… Нил особо не задумывался об этом.       Из кухни доносилось суетливое беспрестанное копошение, хлопотливая возня, металлическое лязганье столовых приборов, и звон сталкивающихся друг с другом тарелок. Оповещающее о закончившемся времени, жизнерадостное пиликанье заунывно гудящей микроволновки, с щелчком распахнувшаяся, затем захлопнувшаяся створка, и приглушенное шипение Эндрю, впопыхах схватившегося за раскалившиеся края пиалки с разогретым жульеном.       Нил судорожно сглатывает, одергивает подол слегка задравшейся, свободно свисающей с его плечей футболки, и вытирает вспотевшие ладони о ткань в облипку севших, спортивных, светло-серых штанов, по какой-то непонятной даже ему причине колеблясь, мешкая, и не находя в себе сил ступить и пересечь порог кухни: — Гребанный Хэммик, — сурово ворчит Эндрю, облизывая кончики обжегшихся пальцев. — Приспичило, блин, заработать изжогу из-за этого тупорылого, идиотского та…       Нил делает глубокий, успокаивающе-заземляющий, слегка дрожащий вдох, решаясь: — Привет, — делая размашистый широкий шаг вперед, неуверенно мямлит он, начиная робко и застенчиво улыбаться, когда Эндрю, замолкая на полуслове, окаменело застывает, опешивший из-за его неожиданного и непредвиденного им появления. — Привет, — наконец выйдя из оторопелого оцепения, насмешливо бормочет Эндрю, вопросительно изгибая бровь.       Нетерпеливый громыхающий стук кулаком в дверь, беспрерывно затренькающий звонок, и умалишенный заливистый хохот разрушил, раскромсал и изломал воцарившуюся на одно неуловимое кратчайшее мгновение тонкую, хрустальную, искрящуюся ниточку идиллии и всецелого доверия, заставив юношей стремительно отшатнуться друг от друга: — Эндрю, открывай! К тебе приехала служба по поднятию настроения, а мы ее супер квалифицированные специалисты, поэтому хорошенько, очень хорошенько подумай перед тем, как начать выгонять нас пинками под зад, слышишь?!       Эндрю, бросив последний нечитаемый взгляд на тотчас смутившегося и стыдливо понурившего косматую взвихренную макушку Нила, нехотя зашаркал в сторону прихожей, открывать новоиспеченным гостям, которые, казалось, загорланили пуще прежнего, входную дверь: — Приве-е-е-ет… я так рад тебя видеть! — напевая, пронзительно-громко завопил Ники, широко и счастливо улыбаясь, а затем, слегка приглушив голос, вкрадчиво сообщил. — У тебя здесь, конечно, не лакшери условия, так как нас по дороге чуть не сожрала целая стая каких-то дурацких назойливых мошек, но жить можно!       Хэммик на мгновение умолк, за что Эндрю был ему крайне благодарен, приводя в чувства свои отсохшие барабанные перепонки, и пытаясь утихомирить пульсирующее жжение развивающейся головной боли в висках. Эрик, все это время безмоловно слушающий и созерцающий этот какофонический оркестр спектакля «семейное воссоединение», вежливо и кротко улыбнулся, приветственно склонив голову.       Ультразвуковой писк пронзает и испещряет неловкую тишину, когда Ники, ловко и незаметно прошмыгнувши на кухню, замечает одиноко притаившегося у столешницы Нила: — Ой, а ты не один! Привет! Меня зовут Ники, я двоюродный брат этого противного и угрюмого ворчуна Эндрю, а позади мой красивый, привлекательный, и поистине потрясающий муж Эрик, — Хэммик жестом указывает за спину, где Эрик галантно и дружелюбно улыбается, приветливо кивая. — А как тебя зовут? А нет-нет-нет, погоди-ка! Божечки, ты тот самый таинственный друг, о котором Эндрю упомянул в разговоре, когда мы обговаривали наш с Эриком визит? Нил, верно? Ты такой милашка! — Ники, — предостерегающе рычит Эндрю, оказываясь рядом со смущенно заалевшим Нилом, выглядившим на данный момент крайне растерянным, смехотворно потерянным, и до одури сконфуженным из-за всего этого нахлынувшего балагана разворачивающихся одно за другим событий.       Ники, нисколько не смущаясь, небрежно отмахнулся, а затем, театрально ахнув, обалдело выпучивает карие глазенки, с придыханием выпаливая: — Что за запах… Погоди… Ты что, и вправду купил тако, как я и просил?!

• • •

      В течение первых двадцати минут чрезвычайно воодушевленный и сияющий, словно диско-шар, Ники, с багажом своего неистребимого и рвущегося во все стороны оптимизма, с энтузиазмом делится избирательным мнением о внешнем виде внутренней убранности дома Эндрю, выступая в роли влиятельного непогрешимого авторитета.       Последующие полчаса прошли за общим застольем, в безостановочно льющихся разговорах на всеразличные темы, инициатором которых чаще всего становился Ники и изредка Эрик, подробно рассказавший о своем бизнесе в Германии. Нил преграждал все мягкие попытки Ники выбить из него что-то о своей личной жизни, прошлом, и планах на будущее, аккуратно и умело уводя разговоры в другие русла.       Когда он наконец поднялся из-за стола, игнорируя полыхающий пламенем, непроницаемый взгляд Эндрю, и под предлогом «Слегка подогрею себе жульен, а то он остыл» удалился, Ники, ласково чмокнув Эрика в щеку, подтянулся за ним следом, оставив своего мужа и двоюродного брата топиться в тягостно-ледяном, давящем молчании.       Нил поставил таймер на одну минуту, захлопнул створку и, облокотившись поясницей о столешницу, сложил руки на груди. Напряжение, витающее в воздухе, сгустилось в тугой, вязкий, непроглатываемый комок, что встал поперек горла, когда Ники, сбросивший все притворство, напускные дружелюбные маски непринужденности и беззаботности, переступил порог кухни, пронзив его нехарактерно жестким взглядом: — Нил… — начал он, его приглушенный голос звучал непривычно каменно и был поразительно стальным. — Ты кажешься довольно милым и славным, но…       Нил удивленно вскинул бровь: — Просто я впервые вижу, чтобы Эндрю смотрел на кого-то так, как он смотрит на тебя. Он мало что рассказывал, но ты… — Ники отчаянно дернул себя за волосы, его голос сорвался, предательски дрогнув. — Черт побери, я без понятия, каким способом ты смог сделать то, чего я не мог добиться в течении нескольких лет… Но… я просто вижу, что он искренне счастлив с тобой, и… если ты собираешься причинить ему боль…       Нил резко отшатнулся, его сердце екнуло, а безвольно свесившиеся по бока руки пробила мелкая неудержимая дрожь.       Причинить боль Эндрю. Причинить боль Эндрю. Причинить боль… — Нет, никогда. Эндрю заслуживает большего, чем есть на самом деле. Он заслуживает всего… — гневно распалился Нил, сжимая пальцами край столешницы до побеления костяшек.       Грустная, тоскливая, печальная улыбка расцвела на лице Ники, что, сморгнув влагу с глаз, облегченно выдохнул: — На самом деле, именно это я и надеялся от тебя услышать, — он глянул на воображаемые часы на запястье и, укоризненно цокнув, бесшабашно разулыбался, заигрывающе подмигнув Нилу. — Ой, все! Нам пора, а то мы как-то долго уже торчим здесь с тобой, мало ли кто, что подумает… Не отставай!       Нил, захватив с собой с подогревшимся жульеном тарелку, не оглядываясь, вышел следом.

• • •

      Эндрю тихо прикрывает за собой дверь, и Нил, усевшийся на краешек убранного опустевшего стола и слышащий характерный скрежет задвигающейся щеколды, густо сглатывает вставший в горле ком. Невесомые бесшумные шаги неспеша приближающегося Миньярда который, очутившись на пороге, сразу вцепляется пальцами в перекладину дверного косяка, неподвижно замирая. С тонко завуалированным под маску извечной апатии и незаинтересованности трепетом в завороженном, гипнотизирующем взгляде осматривает Нила с макушки до пят и просто впитывая впитывая впитывая… — Эндрю… — остолбенело шепчет Нил, его пленительные коралловые губы мягко движутся в такт вполголоса произнесенным словам, будто боясь спугнуть идиллическую благостную тишь, нечаянно порвать вновь восстановившуюся, и с каждой секундой укорачивающуюся, сближающую их вместе ниточку кристально-чистого понимания, всецелого доверия, упоенно, безустанно и незамедлительно пульсирующего ДА, — Нам нужно…       Он потерянно оглядывается, бросает взгляд за спину, на загроможденную кучей грязной заляпанной посудой раковину, и, заикаясь, полувопросительно полуутвердительно сипит слабым осевшим голосом: — Помыть посуду? — Идиот, — ядовито выплевывает Эндрю, вымученно закатывая глаза. — Тогда…       Эндрю, прикрыв глаза, прикасается кончиком выпрямленного указательного пальца к своим бледно-розовым полураскрытым губам, отрицательно покачивая головой, и делая мелкий крадущийся шажок вперед, предусмотрительно проверяя, насколько крепка, вынослива и надежна почва под его ногами. Проверяя, не собираются ли тени прошлого пустить черные гнилые корни в переливающуюся отблесками начищенного золота, ярко сияющую светлицу его сладко дрейфующего в океане такого долгожданного умиротворения и счастья сознания.       У Нила перехватывает, спирает дыхание, когда Эндрю останавливается на расстоянии одного вдоха между ними, пристраиваясь между его инстинктивно раскрывшихся шире ног, томным, голодным, заволокленным неуправляемой жаждой и магнетическим фосфорическим вожделением взглядом скользя по завиткам пламенно-медных, обрамленных полыхающими искринками золотистого солнечного света кудрям, спадающим на лоб, и перекрывающим аквамариновую сапфировую голубизну его неотрывно наблюдающих, изучающих глаз: — Могу ли я поцеловать тебя? Да или нет, Нил? — хрипло выдавливает из себя кареглазый, изнемогая от желания прикоснуться, дотронуться, испытать наощупь, проникнуть под шелковистую смуглую кожу, прямиком в беспрерывно бьющуюся в витиеватых ветвях вен, обжигающе-горячую, невинную кровь, слившись с нею воедино, проникая все глубже и глубже, без остатка впитываясь, как смертоносный яд, как неизлечимое заболевание, чтобы это стало единственным, о чем он мог думать. — Да.       И только когда Эндрю яростно впивается в его податливо раскрывшиеся, потянувшиеся на встречу губы, только тогда он делает глубокий, насыщающий каждую клеточку его конвульсивно задрожавшего тела, мучительно-жадный, освобождающий от оков вдох. Впервые за долгое время он может дышать — свободно, размеренно, заземляюще-успокаивающе, не заикаясь, не задыхаясь, не утопая в бездонной пропасти всепоглощающего мрака, отчаянно сдирая цепляющиеся за край обрыва пальцы.       Он дома. Он наконец рядом с тем, кто ему нужен. Тем, в ком он нуждается.       Так чертовски и дьявольски сильно.       Раскаленный докрасна язык Эндрю оставляет влажную поблескивающую дорожку на изгибе шеи удовлетворенно выгнувшегося и приглушенно заскулившего Нила. Впопыхах стянутая и отброшенная в сторону футболка открывает вид на разрушенный ландшафт сплошь и поперек усеянного продолговатыми бороздочками рубцов затянувшихся, серебристо-пепельных, старых шрамов изящного, атлетически сложенного тела Нила, который, вздрогнув, стыдливо потупился, рефлекторно попытавшись прикрыться: — Не прячься от меня, Нил… — жарко выдыхает Эндрю, заскорузлые огрубелые подушечки его шершавых мозолистых пальцев сжимают, теребят, и потягивают налившиеся кровью, взбухшие бутоны затвердевших сосков, — Не прячься. Ты в любом случае прекрасен, слышишь? С ними или без, мне абсолютно плевать, — заискивающе шепчет Эндрю, обхватывая его лицо руками с обеих сторон, лаская большими пальцами гладкую матовую кожу высоких скул, пытаясь поймать потерянно метающийся, неуверенный взгляд Нила, — Доверься мне, Нил.       Руки Эндрю, скользя и запутываясь, оставляют клейма сладостных, жгучих, страстных отпечатков незабываемых неизгладимых воспоминаний, крепко-накрепко запечатывающим другие; плохие, неприятные, облепленные сырой грязью и омерзительной слякотью. Те, которые нужно забыть, заштопать, скрыть, скомкать, изорвать, освободить место для новых.       Медленно зеленеющих, цветущих и раскрывающихся навстречу лучезарному солнцу. И они наконец свободны. Они дома. Вместе.