resist the deadlock

Сколько времени прошло с тех пор, как он ушёл? Год? Несколько месяцев? Я уже со счета сбился на пятый месяц, пытаясь сначала жить без него. Думал, у меня получилось: я писал музыку, вкладывая в нее всё своё состояние. Но, естественно, писал в стол: это откровение никто и никогда не услышит. Я думал, что справляюсь хорошо, пока меня не ударило с такой силой, от которой, кажется, отхожу до сих пор. Отправной точкой стало то, что я нашёл его две толстовки, стиранные благодаря Феликсу. Потому они не пахли им, но я помню их, я помню его запах, помню почти все дни, которые меня связывают с ним. Толстовки оказались в моем шкафу по его вине. Он мне говорил: «Я устал таскать с собой рюкзак. Вот, притащил две, потому что и так тяжело. Между прочим, мог бы приехать и помочь.» Я ему в ответ: «Помочь с чем? Перетащить весь твой дом в мой? Зачем тебе своя одежда? Можешь спокойно брать мои вещи, они тебе к лицу.» А он и стал. Поэтому эти толстовки быстро забылись и затерялись в моей личной чёрной дыре. Феликс часто называет мой шкаф так, потому что там всегда только чёрные вещи. Второй точкой послужил найденный старенький планшет среди хлама в виде проводов и множества переходников для различной аппаратуры. Недолго думая, я решил зарядить его. На это ушло почти вечность, а меня в ожидании лихорадило. Было очень волнительно заходить в галерею. Наши старые селфи, я хотел их посмотреть все, но Феликс, который вошёл в комнату, меня отвлёк. Не помню на что, кажется, мы пошли смотреть какой-то сериал или мультфильм. Мыслями я был в этом планшете, точнее в тех фотографиях. Слишком ушёл в себя и свою память, что это заметил Феликс. Как закончился вечер просмотра фильмов, я хотел уже поскорее вернуться в планшет, но никак не мог найти его. Возможно, Феликс одолжил, возможно, я сам его спрятал от Феликса, но это уже неважно. Я помню некоторые кадры настолько, что закрыв глаза, я будто возвращаюсь в те дни, когда он заливисто смеялся и дразнился, а после надувался и лез обниматься. Он был тёплый, как шарфик. Таких дней, когда я закрывал глаза и будто снова проживал те моменты, становилось больше и больше. Со временем я научился не закрывать глаза, мне достаточно было только подумать, как я каменел и, уходя от окружающего себя мира, жил в том мире, где есть только он и я. В своём вымышленном мире. Феликс ко мне часто приходил и много болтал. Рассказывал про себя, про свой день. Я слушал его и иногда слышал что-то знакомое в его словах, что-то родное. Внутри меня словно был проектор с кассетами, на которых записаны наши с ним дни. Стоит Феликсу рассказать про банальные вещи, такие как мороженое, кофе, парки и погоду, как я сразу вижу перед глазами, как покупал ему еду, как мы целовались с кусочками мороженого во рту, потому что «Чанни, ну давай же, это весело. наш мозг будто бы заледенеет, а ты ещё и другой вкус попробуешь. Чан-ни, ну же. Всего разик.» Феликс часто приходил ко мне домой и орудовал в нём, как в собственном. Мне было от этого приятно. Феликсу, как и ему, очень мало потребовалось времени, чтобы привыкнуть к планировке, к порядку, к заумной кофе–машине, которая работает через раз и может даже облить кипятком. Однажды, Феликс так и обжегся, и когда я подскочил к нему, чтоб быстро сунуть его руку под струю холодной воды, я поймал знакомое чувство, дежавю. В первый раз, когда он приехал ко мне, он облился и тоже обжег руку. Я спохватился быстро, чтобы на его руке не осталось и шрама. Рука Феликса, как его рука, мягкая, гладкая и миленькая. Так хорошо помещается в моей ладони. С того дня Феликс всегда делает сам кофе: «Чан-ни, ты только попробуй мой кофе. Ну, как? Вкусно? Я сам его варил». Действительно, вкусно. Самый лучший кофе, который я пил. Я не заметил, как быстро подсел на кофе Феликса. Меня очень трогала забота младшего. Я не заметил, когда Феликс ко мне переехал, но я не возражал, мне было с ним спокойнее и в какой-то степени удобно. Я перестал выходить из дома, Феликс вызвался сам ходить в магазины, а работа полностью на удаленке. Мы перестали с Феликсом выбираться гулять, потому что в компании друг друга в четырёх стенах безопасность и уют ощущался лучше. Я перестал выходить на улицу, потому что посторонние звуки мешали мне представлять тот мир, они все отвлекали. Я перестал выходить на улицу, потому что боялся. Я боялся встретить его. Я боялся заглянуть в его глаза и увидеть там то самое отвращение и холод, которые были в последний разговор. В моем мире он смотрит на меня так, как будто бы я его мир. Он смотрит на меня так же, как Феликс. Видеть его в своём мире мне стало мало, мне нужны были объятия и прикосновения. Я не знаю, чем думал, но… я просто увидел, как на Феликсе одна из его толстовок. Ликс этого не мог знать, они такие же черные, как и мои. Но я не сдержался и обнял Феликса. Мне стало так тепло на душе, я представил, будто бы я обнимаю его. А ладошки Феликса, что крепко вцепились в мою толстовку, я представил, что это он. Я не имел право. Ночью, когда Феликс засыпал, я отправлялся в душ. Я долго не мог успокоиться, беззвучно рыдая, мне было стыдно. Не должен был позволять себе смешивать Феликса и с ним. Утром я снова обнимал Феликса и нежился в его объятиях. Феликс дарил мне свои яркие улыбки. Я молча смотрел на то, как смешиваю феликса с личным дерьмом, а потом снова ночью рыдаю. Я ненавижу себя. Снова в ванной. Мысли меня добивают. Моя ненависть достигла высшего уровня. Сегодня Феликс меня поцеловал. Я позволил. Я позволил, потому что представил, что это губы его, а не Феликса. Я хватаюсь за лезвие. Перед глазами светлая улыбка Феликса, которая искажается и появляются очертания его лица. Я исполосовываю руки с остервенением. Я монстр, который использует этот свет в моей личной тьме. Я не должен был. Он не достоин того, что я творю. Я смыл кровь, убрал подальше с глаз лезвие на нижнюю полку туалетного столика. После душа надеваю толстовку. Вечно холодно, вечно мёрзну. Надо заканчивать эту игру. Хорошо, скрывать порезы становиться труднее. Феликс что-то заподозрил, потому что стал более тактильным. Он сжимает мои руки, запястья, а у меня горит внутри от боли. Ну и пусть. Эта боль напоминает мне, что я сделал дерьмо и я должен за него платить. Только вот он никуда не уходит, до сих пор в моей голове. Душит и Душит своим присутствием, как сильно затянутый шарф. — Чан-ни, я, — Феликс что-то снова говорит, а у меня перед глаза его лицо, — я могу принести тебе твой любимый кофе, хочешь? Я могу сделать его сам, для тебя. Американо со льдом, может? Или латте с лаймом и шоколадом? Мне противно от себя. Феликс, светлый лучик, так беспокоиться обо мне, а я только и делаю, что пользуюсь его добротой. Мне тошно от его лица, я уже не чувствую ничего, нет больше той эйфории. Мне не хочется возвращаться в тот мир, где есть он. Из-за него я навредил Феликсу. Это опасно, но избавиться не получается, я пытаюсь, но не выходит. Каждый день цикличен, каждый день я надрываюсь и ору на него: «Прочь из моей головы! Прочь!», а он лишь гадко усмехается. Я стал употреблять психотропные и улучшения есть, но эффект коротко-временный. Он снова является, продолжая всё также гаденько ухмыляться. Раньше он говорил мне слова о любви, он тешил моё самолюбие, которое растоптал в реальности. Ну а теперь приходит, чтобы добить морально. Он говорит ужасные вещи про меня, про Феликса. А сил спорить с ним нет, меня словно парализует только от его образа. Но лишь в одном я с ним согласен: я не заслуживаю жить, когда мучаю близких. Ванная — место для наказаний, место возмездия. Мне не страшно, я заслужил, мне себя не жаль. В какой-то степени мне смешно и легко от ситуации. Всё закончится прямо сейчас. Я сидел в этой в ванной на протяжении трех месяцев с лезвием в руках, а сейчас на полу с ним же, вот только сегодня, точнее сейчас, всё оборвется. Я чувствую легкость по всему телу, руки не слушаются, а сердце бешено стучит. Тук- тук-тук. Тук- тук-тук. Это уже сердце вроде бы. — … Чан-ни, ну скажи мне, — голос будто бы слышится из толщи воды, — ну скажи, что происходит? А, это голос Феликса, он зовет меня. Прости, но я должен ради тебя докончить. Прости. — Пожалуйста, Чан-ни, — щелчок. Дверь резко открывается, из неё выпадает Феликс. Машинально я отбрасываю лезвие, чтоб словить его и усадить на свои колени, пол холодный. Держать вот так вот Феликса приятно, тепло. За всей этой дистанцией, которую я держал, чтобы огородить его от себя, я так соскучился по нему. Уют Феликса наполняет меня энергией. Ванная играет по-новому, она будто бы светиться вместе с Феликсом. Одно его присутствие может превратить казнь в фейерверк. Феликс что-то говорит, я вижу, как открывается его рот и его пухлые губы поджимаются, когда он делает паузы. Я всё вижу, но не слышу. Впервые вместо его лица я вижу лицо Феликса, он настолько близко ко мне. Я не замечал его веснушек. Он прикрыл глаза, его длинные ресницы подрагивают. Я поднял руку, чтоб коснуться лица Феликса. Он плакал и продолжал что-то говорить. Он очень красив, как и всегда. Смахнув пару его слезинок, он ловит меня за руку и смотрит на меня ошарашенно. Его лицо исказилось, я видел в нем потухающую надежду и презрение. Всё это сменилось за долю секунд. Удивительно, как открыт для меня Ликс, когда нет его лица. Минутку, но почему же презрение? Неужели, и он стал меня ненавидеть? Он смотрит то на руку, то на меня. Точно, рука. Черт. — Чан, что это? Что ты делаешь? — он носом указывает на руку, — Я не могу смотреть на тебя. Мне больно, мне очень больно меня душит, я не могу вдохнуть полные легкие, потому что в них уже разлагающаяся дыра, — мне страшно. Я вижу такого Феликса впервые. Такого разбитого, — сколько ты собирался скрывать это от меня? Твои увечья, твои чувства, твои эмоции… Сколько ты собирался держать меня рядом? Тебе же стало легче, так в чем дело? В чем? Почему ты снова отдаляешься, что я делаю не так? Да даже если ты видишь его во мне, почему ты не позволишь мне быть рядом? Почему не даешь мне излечить тебя? Меня тошнит от боли, Чан, я не хочу, чтобы ты страдал. Ты же знаешь, что я не могу оставить тебя, знаешь, что я не уйду, и все равно ты поворачиваешься ко мне спиной, пока я ору на тебя в слезах. Даже сейчас, Чан, — я слушал, меня сковал страх, я довел Феликса до истерики. Страшно, я за своим этим дерьмом не увидел всего, что творилось с его душой. Если я пускал кровь с запястий, то его душа плакала кровью. Как же я мог его спасти и держать дальше от него, когда не смог увидеть главного монстра. Нет, монстром являлся не он, как я раньше думал. Монстром был я. И сейчас я будто бы прозрел, ведь из-за меня он сейчас чувствует себя разбито. Я пытался всё исправить, предотвратить ухудшения: я пил таблетки, чтобы снова жить, я пытался отвлекаться на что-то иное. Я бежал от «него», от себя. Наказывал себя, чтобы напоминать о неудачных попытках. Я пытался, но я не смог. Я не могу помочь ни Ликсу, ни себе. Я никого не могу спасти. Бесполезный. Если я сам не справляюсь, то я должен попросить помощь у других. Да, я слаб и жалок, раз не смог справиться в одиночку, но видеть сейчас потерянного, сломленного Феликса невыносимо. Я могу страдать один, но страдать с Феликсом? Нет, он этого не заслужил. Ради Феликса, я встану. Я встану и нас подниму, как поднимал меня Феликс всё это время. — Знаешь, Чан. Кажется, я не помогу. Кажется, мы не сможем, помочь друг другу. Пока ты страдаешь, я никогда не встану на ноги. Может нам нужен врач? Врач? Врач — это хорошо. Он должен помочь. Ради Феликса.