Благими намерениями

Джедай не должен убивать в гневе. Не должен радоваться, глядя, как жизнь уходит из глаз врагов. Это самые основы того, что делает человека джедаем. Оби-Ван это знает. Знает, как рискованно отклоняться от этого пути. И всё же не может отрицать, что в глубине его души закручивается трепет тёмного злобного ликования при взгляде глубочайшего удивления в ненавистных жёлтых глазах ситха, когда Оби-Ван разрезает его пополам. Ликование длится не дольше секунды, сметённое горем и сожалением, когда Оби-Ван с мокрым от слёз лицом прижимает к груди голову павшего учителя, пока горло горит от невысказанных слов и последнего обещания, что он дал Квай-Гону. Осколок гнетущего чувства не исчезает до конца. Занозой застряв глубоко в его сердце, он медленно гноится. *** Оби-Ван не готов обучать падавана. Он этого и не хочет даже. И всё же. Он преклоняет колени перед Йодой, требуя дать ему право тренировать Анакина. Сердце бешено бьётся, ладони вспотели, но в расправленных плечах проявляется решительный настрой, охвативший его разум. Он дал обещание. И твёрдо намерен довести дело до конца. Невзирая на последствия. Так он говорит Йоде и смягчает дерзкое требование уважительными словами и вежливым тоном. Йода явно недоволен. И даже не удосуживается скрыть это чувство. Однако он уступает. Оби-Ван не совсем понимает, почему, но вопросов не задаёт. Он кланяется в знак почтения, и облегчения, что затапливает все его чувства, не хватает, чтобы изгнать тупую, неотступную боль, пульсирующую в груди. *** С Анакином… трудно справиться. Просто трудности эти не лежат на поверхности. Оби-Вана не удивляют ни культурный шок Анакина, ни пробелы в его образовании. Ни последствия жизни, проведённой в рабстве. Первые два месяца… испытывают обоих на прочность. Анакин колеблется от радостного возбуждения к настороженности; то почти вибрирует от волнения, то изо всех сил старается остаться незамеченным. Из-за огромной разницы в воспитании ему также непросто найти общий язык со сверстниками. Но при этом он чрезвычайно одарённый ребёнок, твёрдо вознамерившийся наверстать упущенное. Оби-Ван… несказанно впечатлён той скоростью, с которой он прогрессирует. Вот только есть одно правило, принять которое Анакин не может — или не хочет, пока не совсем ясно: отпустить свою привязанность к матери. Несмотря на все выговоры и поучения, он беззаветно цепляется за неё, ревностно оберегает, даже когда разлука приносит ему только боль. Превратить Анакина в рыцаря-джедая будет непростой задачей, но Оби-Ван готов приложить все усилия — отдать себя всего без остатка — чтобы выполнить обещание, данное Квай-Гону. И, как следствие, Анакину тоже. Он не готов к тому, что Анакин вцепится в него с неистовым, всепоглощающим вниманием одинокого ребёнка, который жаждет любви. *** Начинается с прикосновений. С коротких, мимолётных касаний, которые поначалу легко принять за случайные. Но со временем Анакин обретает уверенность, как видно, расценив молчание Оби-Вана как одобрение. Оби-Ван позволяет прикосновениям длиться две недели. Две недели Анакин постоянно берёт его за руку своей маленькой рукой, обнимает вместо утреннего приветствия и засыпает, прислонившись к нему. Хотя искать так утешения джедаям вряд ли возбраняется, скрытая за прикосновениями Анакина потребность делает их неуместными. Анакин жаждет привязанности — жаждет любви — и, как видно, решил добиться её от Оби-Вана. И от всего сердца предложить то же самое взамен. Анакин… привязан к нему, его чувство крепнет день ото дня, чему способствует нежелание Оби-Вана спорить с мальчиком об этом. Проблема достигает апогея, когда Оби-Ван просыпается из-за того, что Анакин забирается к нему под одеяло. В ту ночь Оби-Ван ему ничего не говорит. А просто направляет — нежно, но твёрдо — обратно в его собственную постель. С мокрым от слёз лицом Анакин неохотно подчиняется, заливая зарождающуюся между ними связь смятением и обидой. Спят они оба в ту ночь плоховато. — Анакин, — говорит ему Оби-Ван на следующий день. — У тебя всегда будет моя забота, поддержка и помощь. Но я не могу дать тебе то, что ты ищешь. Это не путь джедая. — Джедаи не любят? — Любят. Но нам нельзя любить эгоистично. Анакин хмурится, на лице его ясно написаны замешательство и вызов. — Как любовь может быть эгоистичной? Лучше этого чувства в галактике нет. Оби-Ван глубоко вздыхает, тщательно подбирая слова. — Когда любишь кого-то и ставишь его жизнь превыше всех остальных, эта любовь эгоистична. Когда ставишь свои чувства к этому человеку выше своего долга, эта любовь эгоистична. А джедай не может позволить своим чувствам управлять собой. Этот путь ведёт во тьму. Лицо Анакина омрачается, нижняя губа дрожит. — Значит, я никогда не стану джедаем? Потому что не гожусь? Оби-Ван приседает, хватает Анакина за плечи, стараясь, чтобы прикосновение вышло нежным, но успокаивающим. — Станешь, это я обещаю. Я научу тебя всему, что должен знать джедай. Невзирая на влажный блеск в глазах, Анакин дерзко вскидывает подбородок. — Может, я не хочу, чтобы ты учил меня быть джедаем, если это значит, что мне нельзя любить. Оби-Ван вздыхает. — Анакин, я понимаю, что ты… Анакин отстраняется, с негодованием качает головой. — Нет. Мне всё равно, что ты там говоришь. Я знаю, что любить не может быть плохо. Знаю и всё! Оби-Ван моргает, поражённый горячностью Анакина. — Успокойся, Анакин, — приказывает Оби-Ван и поднимается на ноги. — Ты выводишь всех в Храме из душевного равновесия. — Так и ты тоже. Я чувствую это тут, — восклицает Анакин, касаясь виска. Глаза его сияют обидой и ослушанием, пусть даже слёзы катятся по его щекам. — Тебе всё время грустно. Грустно и одиноко. Оби-Ван замирает, по спине у него скользит ледяной холодок. — И мне тоже, — спустя мгновение признаётся Анакин, и голос его опускается почти до шёпота. — Мама всегда говорила, что грустить легче с кем-то, чем когда ты один. Но тебе не нужно, чтобы рядом был кто-то. И тебе не нужен я. Анакин поворачивается и уходит, а Оби-Ван ещё долго стоит как вкопанный, и сумятица в мыслях совпадает с сумятицей у него в груди. *** Целую неделю Анакин само воплощение вежливого и послушного падавана. Он слушает всё, что говорит ему Оби-Ван, и единственный его ответ — безучастное: — Да, учитель. Он не пытается вовлечь Оби-Вана в разговор или прикоснуться к нему, но безостановочно истекает горечью и обидой сквозь свои зачаточные щиты. Оби-Ван балансирует между досадой и терпением, порой даже бессилием, но, прежде всего, осознанием, что он скучает. Ему не хватает чрезмерного проявления чувств и энтузиазма мальчика, его нескончаемых вопросов и успокаивающего присутствия. В сердце Оби-Вана есть дыра, и, как ни медитируй или рефлексируй, её не залатаешь. Оби-Ван… понимает, как смешно — и неминуемо опасно — привязываться к Анакину, когда сам же и предостерегал падавана от этого. Спустя неделю после размолвки Оби-Ван обнаруживает, что стоит у Анакина в комнате, а мальчик изучает его настороженным взглядом. — Твоя мать была права, — говорит Оби-Ван без предисловий, полностью сознавая, что идёт против всего, чему его учили. — А вот ты — нет. Я ценю, когда ты рядом, Анакин. И хочу видеть тебя своим падаваном, если ты сам ещё не против. Долгое мгновение Анакин молчит. А потом бросается к Оби-Вану, крепко обхватывает его за талию и зарывается лицом ему в тунику. — Я не хочу никого другого, — бормочет Анакин, и слова приглушает мягкая ткань, но радость — ясная и яркая, окружает мальчика, точно мерцающий ореол. — Только тебя. Оби-Ван улыбается, запуская пальцы Анакину в волосы, и чувствует, как затягивается дыра у него в сердце, когда недостающий фрагмент встаёт на место. — Тогда я буду с тобой. Пока я тебе нужен. Анакин слегка отстраняется, с надеждой глядя на Оби-Вана. — Всегда? Оби-Ван кивает. — Всегда. *** Оби-Ван держит слово. Он ведёт Анакина к рыцарству и вкладывает в этот путь все свои знания. Знания, время, самоотверженность; всё принадлежит Анакину, всё отдано по доброй воле. Но есть кое-что такое, что Анакин ценит превыше всего, даже превыше похвалы: это любовь Оби-Вана, которую мальчик впитывает с жадным наслаждением. Она тоже даётся по доброй воле. Их связь процветает, становится крепче день ото дня. И если другие джедаи её не одобряют, предостерегая об опасностях привязанности, Оби-Ван принимает их советы с почтительными поклонами и любезностями. И совершенно ничего не предпринимает. Анакин — его падаван, его ответственность. Никто другой не будет принимать решения о его обучении. Или вмешиваться в их отношения. Ни Йода, ни весь Высший Совет. Даже канцлер, несмотря на всю свою настойчивость. Только он, его учитель. Как и просил его Анакин и обещал ему Оби-Ван. *** Анакину четырнадцать, когда Оби-Ван хладнокровно убивает человека. Его ярость не пылающая преисподняя, лишающая мыслей и сосредоточенности, а ледяная река, текущая по венам и искореняющая последний росток сострадания и милосердия. — Ты джедай, — срывается у похитителя голос, совершенно лишённый прежнего высокомерия. Мерзавец пятится в угол, роняя бластер дрожащей рукой. Краем сознания Оби-Ван вспоминает, как встретил негодяя впервые, и его самодовольное выражение лица, когда Оби-Ван поклонился ему, произнёс его имя с уважением, которого тот никогда не заслуживал. Теперь его имя уже не имеет значения, оно исчезает из памяти Оби-Вана, оставляя лишь холодную, суровую правду о том, что Анакина похитили. — Вы же не убиваете безоружных пленников. Оби-Ван наизусть знает преступления этого человека, знает о его жестокости и порочности. Как знает и то, что пощадил бы его, отдал бы властям, не посмей тот схватить Анакина. Оби-Ван чувствует, как оскаливает зубы, и гул его светового меча не полностью заглушает жалкие стоны. — Тебе не следовало трогать моего падавана, — говорит он совершенно спокойным голосом. А потом взмахивает световым мечом. Позже он находит Анакина в камере под главным зданием. Замаравшийся падаван весь в синяках, а на шее у него ошейник, который прячет его от Силы. И от Оби-Вана. У Оби-Вана мелькает мимолётное сожаление, что он убил того подлеца слишком быстро и безболезненно. Но мысли эти стремительно исчезают, сменяясь более важными делами. Нужно снять эту треклятую штуку у Анакина с шеи и увезти его как можно дальше от этого места. — Я знал, что ты придёшь за мной, учитель, — шепчет Анакин ему в плечо, сжимая Оби-Вану робы побелевшими костяшками пальцев. — Ни секунды не сомневался в этом. Оби-Ван продолжает успокаивающим жестом гладить падавана по спине, греясь в знакомом ослепительном свете его отражения в Силе. Почти невыносимая тяжесть сползает с его груди впервые с исчезновения Анакина. — Я же дал тебе обещание, разве нет? Я всегда приду тебе на помощь. Анакин поднимает голову, глаза его полыхают яростной решимостью. — Однажды и я тебя спасу, учитель. Вот увидишь. Я стану сильнее, чем мастер Винду. Оби-Ван улыбается, в груди становится тесно от нахлынувших эмоций. — Бесспорно, так оно и будет. И ты ни на секунду не дашь мне об этом забыть. *** Иногда Оби-Вану снится его учитель. Ему больше не снятся красные энергетические барьеры или глумливое лицо ситха. Больше не снится бессилие, горе, сожаление. Теперь сны Оби-Вана ещё хуже. Неизмеримо хуже. — Чего ты хочешь от меня?! — требует Оби-Ван неподвижную полупрозрачную фигуру Квай-Гона, залитую голубым сиянием. Сердце ему разъедает дурное, едкое чувство, требуя, чтобы его освободили. — Я знаю, что подвёл тебя. — Ты не подвёл меня, падаван, — говорит Квай-Гон, и слова его преисполнены печали. — Тогда почему не оставишь меня в покое? Зачем преследуешь меня во сне? — Я пришёл предупредить. Ты идёшь по опасному пути, Оби-Ван. Поверни назад, пока ещё можно. Привязанность к Анакину поставила тебя под угрозу. — Ты же хотел, чтобы я обучал Анакина, — не веря ушам своим, восклицает Оби-Ван. В глубине его разума что-то сдвигается. Осознание, которое принадлежит уже не сну. — Ты практически вынудил меня взяться за него. Фигура Квай-Гона мерцает, ненадолго исчезая. — Я знаю. И мне очень жаль. Я не должен был взваливать это бремя на твои плечи. — Анакин не бремя, — цедит Оби-Ван сквозь стиснутые зубы, и пальцы его сгибаются внутрь. Квай-Гон хмурит брови. — Послушай меня. Отдай Анакина на обучение кому-нибудь другому. Пока… — Никогда, — рычит Оби-Ван, и вокруг его стиснутых пальцев сворачивается нечто тёмное и холодное. — Анакин — мой падаван. А ты — не более чем воспоминание. Глаза Квай-Гона оторопело округляются. — Прошу тебя, Оби-Ван, ты посмотри, что… — Оставь меня, — хрипит Оби-Ван, крепче сжимая кулак. — И никогда больше не беспокой. Фигура Квай-Гона дрожит, а затем полностью растворяется с его именем на губах, и этот последний отчаянный крик вырывает Оби-Вана из сна. Неглубоко дыша, он приподнимается. Правая рука его сжата в кулак. Он долго смотрит на него, вспоминая ледяное, маслянистое ощущение, обвивающее ему пальцы, точно он обмакнул кулак в заиндевевшую тьму. Он тяжело вздыхает, заставляя пальцы разжаться. Образы из сна быстро исчезают, оставляя в горле привкус пепла. — Учитель? — доносится из дверного проёма голос Анакина, сонный и встревоженный. — Что с тобой? Я почувствовал твоё смятение. — Со мной, — сипит Оби-Ван и осекается, после чего делает ещё один долгий успокаивающий вдох. Желаемого эффекта он не достигает, но хотя бы голос уже не так дрожит. — Теперь со мной всё хорошо, Анакин. Иди спать. В полумраке комнаты Оби-Ван не видит, что написано у Анакина на лице, но чувствует, как тот возводит глаза к потолку. Раздражающая привычка, приобретённая в последнее время, чтобы испытывать терпение учителя. — Ты ведь помнишь, да, что у меня прямой доступ к твоей голове? — замечает Анакин и делает прямо противоположное тому, что велел ему Оби-Ван. — И я знаю, учитель, что для тебя значит «хорошо». Оби-Ван проводит рукой по лицу, настороженно наблюдая, как Анакин подходит ближе. — О чём я сожалею, — говорит Оби-Ван, хватая падавана за руку, когда тот с ясным намерением тянется к одеялу. — Ты что это делаешь? Анакин подчёркнуто вздыхает. — Тебе приснился кошмар, который половину Храма, наверное, перебудил. Я пытаюсь помочь. — Анакин, — говорит Оби-Ван ласково, но и досадливо тоже. — Ты слишком взрослый уже, чтобы спать в моей постели. А я слишком стар, чтобы каждые полчаса просыпаться от пинков по голени. — Учитель, прояви же благоразумие. Ты же знаешь, уйди я сейчас, ни тебе, ни мне поспать не удастся. А у меня завтра очень важный экзамен, и… Оби-Ван поднимает свободную руку, обрывая бессвязную речь Анакина. — Ну хорошо, сегодня можешь поспать тут. — Он отпускает своего упрямого падавана и отодвигается, освобождая для него место. — Но это в последний раз. Даже если ты в результате провалишь все свои экзамены. — Конечно, учитель, — соглашается Анакин. Он забирается под одеяло и быстро придвигается к Оби-Вану. Утыкается головой ему в сгиб плеча и удовлетворённо вздыхает. — Как скажешь, учитель. Оби-Ван хмурится, глядя на прижавшуюся к нему макушку, но всё же обнимает падавана за плечи. В свои пятнадцать Анакин — нескладный подросток, длинноногий и похожий на жеребёнка, но Оби-Вана гложет предчувствие, что скоро из них двоих ниже ростом будет он сам. — И почему мне кажется, что ты несерьёзно относишься к моим словам? — Тсс, учитель, — отвечает Анакин, прижимаясь ближе. — Ты поспи. Я за тобой присмотрю. Оби-Ван открывает было рот, а потом, не говоря ни слова, закрывает его. На губах у него играет мягкая улыбка, когда он позволяет глазам закрыться. В ту ночь Квай-Гон ему больше не снится. И во все последующие ночи тоже. ***