Благими намерениями

Анакину шестнадцать, когда его чувства к Оби-Вану… меняются. Сдвиг Оби-Ван замечает не сразу. Краем сознания, если что. С падаваном по-прежнему непросто совладать; своенравный и решительный, со всевозрастающей мощью в Силе, он ни на секунду не даёт Оби-Вану расслабиться. И пусть взгляд падавана не спешит покидать его губы, или же он мрачнее тучи места себе не находит, когда Оби-Ван общается с кем-то… накоротке, это скоро пройдёт, у подростков так бывает. Впервые по-настоящему он настораживается, когда Анакин прикрывает часть своих мыслей. Тяжёлыми, герметичными щитами, без малейшей трещины. Волноваться тут не о чем. Потребность в уединении совершенно естественна. В конце-то концов, ведь и в его собственном разуме есть закоулки, тщательно скрытые ото всех. Включая Анакина. Волноваться тут не о чем. Но он волновался. Оби-Ван привык, что мысли и чувства Анакина прозрачны. Даже если порой их сила почти оглушает. Это новое развитие событий ему… не по душе. Не по душе барьеры между ними. Оби-Ван этим не гордится, но ему случается думать, не… проскользнуть ли мимо непроницаемых щитов. У него получилось бы. Пусть Анакин и сильнее в грубой силе, Оби-Ван всё же опытнее, и сознанием управлял он всегда виртуозно. Оби-Ван так и не решается, сопротивляясь искушению всякий раз, когда оно возникает, чтобы поддразнить его. Правда всплывает совершенно случайно. Оби-Ван возвращается с короткого одиночного задания и видит, что Анакин спит в его постели. Падаван тяжело дышит, лицо его искажает гримаса. Недовольство очередной выходкой сменяется беспокойством, и когда Оби-Ван, устанавливая с Анакином мысленную связь, касается пальцами его виска, он ждёт, что найдёт падавана в муках кошмара. Однако видит он не кошмар. По крайней мере, кошмар не Анакина. Оцепенев, Оби-Ван вдруг ловит себя на том, что смотрит во сне на Анакина, а тот лежит, обнажённый, на спине, с искажённым от удовольствия лицом, содрогаясь от грубых толчков двойника Оби-Вана, который уткнулся ему в шею лицом. Мысли рассеиваются, превращаясь в белый шум, и только низкий хриплый стон, вырывающийся у Анакина, наконец-то выводит Оби-Вана из ступора. Точно ошпаренный, он выскакивает из разума Анакина и, торопясь уйти, почти спотыкается о собственные ноги. Сердце бешено бьётся, в горле пересохло, как в пустыне. Он идёт освежиться, брызгает холодной водой на разгорячённую кожу, пытаясь, но тщетно, заглушить отзвук голоса своего падавана, который во сне выстанывал его имя. *** Это мимолётное увлечение, говорит себе Оби-Ван в последующие месяцы. Безобидная влюблённость, которую Анакин вскоре перерастёт. Ничего необычного. Анакин далеко не первый падаван с возникающими время от времени похотливыми мыслями о своём учителе. Анакин чувствует сильно и страстно, привязанность к Оби-Вану… сбивает его с толку. И чувство приобретает неправильную форму. Но оно пройдёт. Пройдёт. Обязательно. *** Оно не проходит. *** В семнадцать лет Анакин пытается его поцеловать. С определённой точки зрения, Оби-Ван сам виноват. Не стоило флиртовать с принцессой, ведь он же знает про собственнические замашки Анакина, его склонность к ревности. Однако по-настоящему виноват он в том, что молчит, боится столкнуться с проблемой лицом к лицу. Не хочет положить этому конец раз и навсегда. Анакин загоняет его в угол, едва они оказываются за закрытыми дверями своей совместной спальни. Толкает Оби-Вана к ближайшей стене и заключает в кольцо своих рук. Дыхание Анакина пахнет сладким вином, которое им подавали за ужином, глаза его заволокло желание и пьяный морок. И на один краткий бездумный миг Оби-Ван невольно задаётся вопросом, каким будет вкус вина прямо из его уст. Он подавляет эту мысль почти сразу и, удерживая, крепко хватает падавана за плечи. — Нет, Анакин. Лицо падавана искажает растерянность, потом обида, потом раздражение. — Почему? — требует он. — Что она даст тебе такого, что не смогу дать я? Оби-Ван смотрит на Анакина бесстрастным взглядом. — Вздумай я перечислить все причины, по которым это не идея, а настоящая катастрофа, мы застряли бы в этой комнате на целый день. — Я согласен и на ночь. Оби-Ван глубоко вздыхает, черпая из своих запасов терпения. — Ты мой падаван. И ещё не достиг совершеннолетия. Я и так уже нарушил слишком много правил, когда позволил нашим отношениям стать намного крепче, чем положено. Не хочу нарушать ещё одно. Особенно это правило. Глаза Анакина торжествующе вспыхивают. — Сказал ты много чего, учитель, вот только не то, что ты меня не хочешь. Оби-Ван едва сдерживает дрожь от этого обращения, чувство вины и стыд сливаются тяжёлым грузом у него в груди. Он пристально смотрит на Анакина, и голос его остаётся совершенно спокойным. — Я тебя не хочу. У Анакина на миг вытягивается лицо, почти детская обида искажает его черты. — Врёшь ты всё, — мгновение спустя говорит он, и нижняя губа его дрожит, несмотря на упрямо стиснутую челюсть. Оби-Ван проглатывает вздох и вдруг понимает, в какой предосудительной позе они оказались. Увидь их кто, скандала бы не случилось, но Оби-Ван не хотел, чтобы даже намёк на… это просочился в Храм. Его положение в Совете и так уже шаткое. Приноси он им меньше пользы, а Анакин — доставляй больше хлопот, их бы наверняка уже разлучили. А этого Оби-Ван не допустит. Никогда. — Можешь не принимать правду сколько угодно, ложью она от этого не станет, — говорит Оби-Ван, стараясь, чтобы голос продолжал звучать ровно. Хочется лишь одного: обнять Анакина и, как всегда, отогнать его боль нежным прикосновением. Но нельзя. Анакин вцепится в ласку, воспримет её неправильно, и увлечение только затянется. — А теперь дай мне пройти. Мгновение Оби-Ван сомневается, подчинится ли Анакин. Тот напрягается, и приходит внезапное понимание, что падаван уже не маленький мальчик, который идеально помещался в кольце его рук. Он превращается в мужчину, уже выше него ростом, с широкими и сильными плечами и лицом, обещающим расцвести убийственной красотой. — К ней пойдёшь? — требует Анакин, сузив глаза. Оби-Вана так и подмывает сказать «да», хотя бы только потому, что сердце его пропустило удар, а в животе свернулось что-то горячее. — Пойду прогуляюсь, — говорит Оби-Ван, многозначительно глядя на Анакина. — И предлагаю хорошенько поразмыслить над своим поведением, падаван. Предложил бы медитацию, но она тебя только усыпит. Затянувшееся мгновение Анакин изучает его внимательным взглядом, осторожно, но настойчиво прикасаясь к мыслям. — Беги, если хочешь, — наконец говорит он и отступает на шаг. — Но это ещё не конец. Я знаю, ты чувствуешь то же самое, и я подожду, пока ты не будешь готов дать мне шанс. Дать шанс нашему будущему. Оби-Ван отталкивается от двери, не обращая внимания на серьёзность слов Анакина, отмахиваясь от веса правды, что за них цепляется. — Талантов у тебя много, Анакин, — говорит Оби-Ван, направляясь мимо него к двери. — Но терпения ни на йоту. От ответа, который настигает его у двери, он сбивается с шага. — Я наберусь терпения, — обещает Анакин тихо, но решительно. — Ради этого, ради тебя, я его наберусь. Оби-Ван не отвечает, просто выходит из комнаты, и прощальные слова Анакина эхом отдаются у него в голове с каждым шагом. *** Анакин и впрямь — каким-то непостижимым образом — набирается терпения. После первой неудачной попытки соблазнять Оби-Вана он больше не пытается. Но продолжает смотреть с нескрываемым вожделением, когда они остаются одни. Опускает щиты, которые воздвиг, чтобы скрыть свои чувства. Вслух Анакин ничего не говорит, но в голове Оби-Вана эхом отдаются беспрестанные просьбы: «разгляди, возьми, люби меня», подтачивая его терпение и контроль. Напряжение между ними нарастает, и нарастает, и нарастает, пока Оби-Ван едва ли не ощущает желание Анакина у себя в горле. Едва ли не чувствует кожей тяжесть его взгляда. И тут в их жизни снова появляется Падме Амидала. *** Едва они возвращаются из Ансиона, как по настоянию канцлера им поручают защищать сенатора Амидалу после покушения на её жизнь. Оби-Ван никогда не придерживался особенно высокого мнения о канцлере Палпатине, в основном из-за его неоднократных попыток сблизиться с Анакином, пока тот был маленьким. Попыток неизменно безуспешных благодаря непоколебимой решимости Оби-Вана. Порой канцлер старается сблизиться снова, но с каждой новой неудачей всё реже и реже. Возвращение Падме в жизнь Анакина никак не посодействовало тому, чтобы Оби-Ван проникся к Палпатину тёплыми чувствами. Совсем наоборот. Оби-Ван отнюдь не питает к молодому сенатору неприязни. Оставшиеся о ней воспоминания в то роковое задание много лет назад рисуют её в выгодном свете. Даже политиком сенатор Амидала продолжает проявлять твёрдую волю и страстную веру в свои убеждения. В ней есть определённая наивность, но она рождена скорее идеализмом, чем недостатком ума. Оби-Ван не находит в Падме Амидале ни единого недостатка. Но с каждым очарованным, сияющим взглядом, который Анакин посылает ей, с каждой неловкой лестью, что срывается с его губ, Оби-Ван не может сдержать сожаление, что она вторглась в их жизнь. На протяжении всей встречи Оби-Ван сохраняет видимость спокойствия и безмятежности, но грудь ему терзает свирепый, рычащий зверь: разъярённый и раненый, требующий, чтобы его выпустили. Оби-Ван едва не допускает промашку. Обычно он без труда держит свои чувства под жёстким контролем. Сегодня же тот на мгновение трескается, и образ Падме, которая невесомо касается косички Анакина, вызывает всплеск яростно-собственнического чувства, но от… опрометчивого поступка Оби-Ван себя всё же удерживает. Поглощённый сенатором, Анакин не замечает его оплошности, но одно краткое мгновение Оби-Ван не сомневается, что взгляд Палпатина останавливается на нём с холодным расчётливым интересом. Но мгновение проходит, ускользая из памяти, внимание Оби-Вана полностью переключается на Анакина с сенатором, и он чувствует, что медленно, но верно теряет своего падавана. *** — Что-то ты задумался, учитель, — замечает Анакин с несмелой улыбкой. — Такой вид тебе идёт. Оби-Ван открывает было рот, но потом проглатывает резкий ответ, который уже вертелся на языке. Нахмурившись, он подмечает, какие бледные у Анакина щёки, тёмные круги у него вокруг глаз, нервную дрожь в пальцах, и чувствует, как волна стыда и вины захлёстывает чувства. — Всё думаешь об этих снах? — мягко спрашивает Оби-Ван. Две недели назад Анакину начала сниться мать. Дрожа и задыхаясь, он просыпался от этих кошмаров, переполненных болью и страданием, и искал утешения в объятиях Оби-Вана. С той первой ночи ни одному из них так и не удалось как следует выспаться. И вот эти сны преследуют Анакина уже и в часы бодрствования. А Оби-Ван, вместо того чтобы помочь, озабочен мелочной ревностью. А ведь если бы Анакин перенёс романтические чувства с Оби-Вана на Падме, это идеально — пусть и временно — решило бы их… затруднительное положение. Анакин кивает, улыбка сползает с его губ. — Они становятся хуже, — хрипит он голосом, полным неприкрытого страха. Он резко выдыхает и бросает на Оби-Вана умоляющий взгляд. — Учитель, мне нужно к ней. Без меня с ней, возможно — нет, точно —случится что-то ужасное. Оби-Ван глубоко вздыхает, отметая дежурную фразу, что приходит ему на ум. — Мы займёмся этим, Анакин. Я тебе обещаю. Анакин хватает Оби-Вана за руку, в глазах его ярко сияет надежда. — Обещаешь? Полетим на Татуин? Оби-Ван не успевает ответить, потому что наёмный убийца как раз в этот миг делает свой ход, и всё идёт наперекосяк. *** Оби-Вану начинает… претить их нынешнее задание с силой, неподобающей джедаю. И ведь никак не спасти от него ни себя, ни Анакина. И ролями с ним не поменяешься. Оби-Ван пойдёт по следу, который оставил дротик убийцы, Анакин же сопроводит сенатора Амидалу обратно на её родную планету. Что логично. Оби-Ван гораздо опытнее в следственной работе, и, предоставив падавану сопровождать Падме, Совет показал наконец, что они готовы рассмотреть рекомендацию Оби-Вана и назначить-таки Анакину испытания. Вмешаться сейчас — значит, свести на нет собственные усилия последних шести месяцев. И всё же… Оби-Ван на секунду об этом задумывается; в груди болезненно сжимается при мысли об Анакине и Падме наедине, вдали от всего и всех. Вдали от Оби-Вана. — Я не смогу поехать, учитель. — Анакин хватает Оби-Вана за руку и тащит в относительно уединённое место, когда приземляется аэробус. В глазах его горит почти безумный огонь, хватка едва ли не причиняет боль. — Я хочу защитить Падме и не подвести ни тебя, ни Совет, но мне нужно на Татуин. Оби-Ван хмурится, охваченный облегчением и вместе с тем глубокой тревогой. Если Анакин выкинет что-нибудь безрассудное, то не сможет пройти испытания как минимум год. И что ещё хуже, Совет ещё раз удостоверится, что Оби-Ван… слишком уж многое прощает падавану. — Анакин, у тебя нет выбора, — говорит Оби-Ван. Он не собирался открывать эту тайну так рано, но выбирать не приходится. — Я рекомендовал назначить тебе испытания. Это задание поможет Совету решить, готов ты или нет. В глазах Анакина вспыхивает ликующая гордость, но быстро тускнеет, и выражение его лица становится необычайно торжественным. — Учитель, мне всегда хотелось, чтобы ты мной гордился. Хотелось приложить все усилия, чтобы стать хорошим джедаем. — Анакин подносит руку Оби-Вана к губам и нежно её целует. — Но этого я сделать не смогу. Не смогу, если ценой будет моя мать. Оби-Ван тяжело сглатывает и, чувствуя, как заходится сердце, беспомощно смотрит, как Анакин отпускает его руку и делает шаг назад. — К ней поеду я, — в поспешном вздохе срывается у Оби-Вана с губ. Анакин растерянно моргает. — Что? Оби-Ван проводит нетвёрдой рукой по лицу, а разум его уже строит планы и просчитывает маршруты. — К ней поеду я. — А как же твоё задание? Как же Совет? — Заданию поездка не повредит, — говорит Оби-Ван, улыбаясь с гораздо большей уверенностью, чем имел на это право. — Что же касается Совета… — Теперь улыбается он уже кривовато, пренебрежительно машет в воздухе рукой. — Мне же всё равно к ним никогда не присоединиться. Им ничем меня не испугать. Анакин моргает, глядя на Оби-Вана с нескрываемым восхищением и обожанием. — Ты пойдёшь на это ради меня? Оби-Ван сокращает расстояние между ними, обхватывает Анакина за шею и прижимается к его лбу своим. Всего на одно кратчайшее мгновение Оби-Ван позволяет джедаям, Республике, всей распроклятой галактике отойти на задний план, а всей реальности — сузиться до них двоих. — О Анакин, — шепчет Оби-Ван слегка дрожащим голосом, когда наконец принимает правду, что горит у него в сердце: он любит Анакина. Любит его целиком, страстно, без оглядки и без стеснения, больше, чем свои обеты, больше, чем честь. Больше всего на свете. — Ради тебя я готов на всё. *** Анакин был прав. Когда Оби-Ван находит его мать, теперь уже свободную и вышедшую замуж за фермера-влагодобытчика, она едва цепляется за жизнь. Опоздай Оби-Ван хотя бы на день, возможно, не нашёл бы её среди живых. — Шми, — шепчет Оби-Ван и нежно кладёт ладонь на её испещрённую синяками щёку. — Я друг вашего сына. Я здесь, чтобы помочь. — Ани? — хрипит она, и боль удушающими волнами исходит от неё. — Да, друг Анакина, — говорит Оби-Ван мягким голосом, несмотря на то, что в груди нарастает нечто холодное и твёрдое. Сколько раз он становился свидетелем подобной сцены? А сколько раз приходилось отворачиваться, ничего не предпринимая? — Доверьтесь мне сейчас, Шми. Я усыплю вас и помогу справиться с болью. А потом я вас вытащу. — Скажи Ани, я люблю его, — удаётся произнести Шми, и она с отчаянной силой хватает Оби-Вана за руку. — Сами ему скажете, я обещаю. А теперь спите. Несмотря на жестокость их преступления, Оби-Ван не намерен биться с таскенами. Однако план приходится скорректировать. — Вы не заслуживаете пощады, — говорит Оби-Ван окружающим его таскенам и осторожно опускает бессознательное тело Шми на землю. Он не знает, понимают ли его. И в глубочайшем, самом настоящем уголке своей души ему всё равно. — Но я дарую её вам, если позволите нам уйти. Он пристально смотрит на ближайшего таскена и принимает боевую стойку. — Жизнь или смерть. Выбор за вами. Они выбирают смерть. Когда Оби-Ван покидает лагерь, бережно прижимая Шми к груди, там не осталось ни одного живого воина. Только женщины и дети. ***