Благими намерениями

— Я знаю, что в прошлом мы не всегда друг друга… понимали, мастер Кеноби, — говорит Палпатин добрым, полным сочувствия голосом. Он стоит у большого окна с видом на Корусант — ну точь-в-точь заботливый пожилой дядюшка, а не самый влиятельный человек в галактике. — Но кое-что нас всегда объединяло. Заметив настороженный взгляд Оби-Вана, Палпатин вздыхает. — Вы же знаете, я всегда желал Анакину только самого лучшего. Его… исчезновение меня глубоко огорчает. — Я благодарен за ваше участие, канцлер, — говорит Оби-Ван, подавляя нетерпение и растущее раздражение. Он незаметно сдвигается в большом роскошном кресле, гадая, зачем Палпатин пригласил его на самом деле. — Особенно в эти тяжёлые времена. Смею предположить, что вас так занимают военные действия, что времени остаётся не так уж и много. — Чепуха. — Палпатин пренебрежительно машет рукой и подходит ближе. — Для героев Республики я всегда найду время. Но меня опечалила новость о том, что джедаи намереваются объявить Анакина мёртвым. Несмотря на то, что вы утверждаете обратное. Со дна души Оби-Вана всплывает гнев — внезапный и почти непреодолимый — и большой стол посреди кабинета состоятельного канцлера устрашающе трещит. Глубоко вздохнув, Оби-Ван усилием воли берёт себя в руки и отпускает гнев, что сдавливает ему лёгкие и терзает сердце. Сделать это… сложнее, чем раньше. Сложнее, чем полагается. Гнев — холодный, тёмный и прилипчивый — будто бы цепляется за самые кости, вздымаясь невольно и неуместно по малейшему поводу, отравляя душу. — Совет поступает так, как считает нужным, — говорит Оби-Ван, стараясь, чтобы голос звучал ровно, а горечь обиды оставалась запертой в сердце. — Это… трудные времена для всех нас. — Ради Анакина я надеюсь, что они передумают, — говорит Палпатин и, будто бы пытаясь обнадёжить, кладёт ладонь Оби-Вану на плечо. — Со своей стороны заверяю вас: можете рассчитывать на мою помощь, мастер Кеноби. Неофициально, конечно, вы же понимаете. По спине Оби-Вана скользит холодок, лёгкое прикосновение канцлера внезапно кажется удушающим и тяжёлым. И всё же Оби-Ван не отстраняется. *** Дни идут, тянутся бесконечной чередой, беспокойство и досада Оби-Вана всё растут. Медитация — пустая трата времени, а отдых и вовсе чуждое понятие. Сон ускользает, что даже… хорошо. Сны, что мучают его, когда разум наконец уступает требованиям тела, это пытка в чистейшем виде. Поиски Вентресс — одна неудачная попытка за другой. И Кодекс, по которому он жил почти всю свою жизнь, над ним будто бы насмехается. Нет для него ни спокойствия, ни безмятежности, и одна только мысль, что он уже никогда не увидит Анакина, вызывает желание разрывать галактику на части, пока Дуку не окажется в его власти. Медленно, но верно он сползает во тьму; безудержный гнев и чрезмерная усталость не дают найти силы, чтобы этому воспротивиться. Если его душа — это цена за возвращение Анакина к нему, где ему и место… что ж. Оби-Ван её заплатит. С радостью. *** — На эти сведения можно положиться? — спрашивает Оби-Ван, не в силах скрыть дрожь в голосе. Но как же давно — уже слишком давно — он не чувствовал ничего даже близкого к надежде. — Вы уверены? — При других обстоятельствах, мастер Кеноби, я бы воспринял ваши сомнения как оскорбление, — мягко говорит канцлер. — Но я знаю, как дорог вам юный Анакин. Как вы ждёте его благополучного возвращения. Оби-Ван склоняет голову в знак извинения, едва вслушиваясь в слова канцлера, игнорируя голосок в глубине сознания, который советует проявить осторожность: уж слишком подозрительно внезапное озарение Палпатина. Всё отходит на второй план — сомнения, вопросы, осторожность, долг — всё внимание поглощает датапад в подрагивающих руках, а биение сердца оглушительным стуком отдаётся в ушах. Он читает и перечитывает слова, пока те клеймом не врезаются в память, и едва не дрожит от волнения, глядя на самую важную информацию во всей распроклятой галактике. Текущее местоположение Дуку. *** Когда Оби-Ван прилетает на место, подсказанное Палпатином, то сразу понимает: делать этого не стоило. Хотя роскошная вилла на уединённом острове как раз подходит на роль временного пристанища Дуку, она выглядит неухоженной и заброшенной ещё до рождения Оби-Вана. Пока он идёт по внутреннему двору, громко стуча по каменным плитам, в мыслях мелькает проблеск сомнения, но он продолжает путь, невзирая на него, и касается пальцами рукояти меча, чтобы подбодрить себя. Ловушка ли это или просто ещё один ложный след, разница невелика: Оби-Ван рисковал жизнью по куда более пустяковым причинам. Однако след вовсе не ложный. Когда Оби-Ван входит в большое фойе, он резко замирает, и взгляд его фокусируется на высокой фигуре, спускающейся по винтовой лестнице. Со дна души взмывает вверх нечто злобное и ненасытное: рычащий зверь, жаждущий крови. — Мастер Кеноби, — говорит Дуку, и долю секунды лицо его отражает искреннее удивление. Оно сменяется привычной надменностью, когда Дуку достигает подножия лестницы, шумно шурша плащом в идеальной тишине. — Должен признаться, вас я не ждал. — Он склоняет голову набок, молча изучая Оби-Вана, и губы его изгибает весёлая улыбка. — Любопытно. От тебя несёт тьмой, Кеноби. Как же так получилось, интересно? У Оби-Вана обнажаются зубы, ослабевает контроль над собой. — Где Анакин? — рычит он и зажигает световой меч. — А. Так ты здесь ради мальчишки. Я надеялся на большее. Глаза застилает кровавая пелена, но ему удаётся не броситься в атаку. Оби-Ван не спеша продвигается вперед, направив меч на Дуку. — Скажи мне, где он, и я, быть может, ещё сохраню тебе жизнь. Дуку отстёгивает от пояса меч, но не зажигает его, отвечая на шаг Оби-Вана своим. — Убить грозишься? Так вот до чего опустился в последнее время Орден? — Больше спрашивать не буду, — говорит Оби-Ван смертельно серьёзным голосом и делает ещё один шаг вперёд, не спуская глаз с Дуку, который отступает в сторону, сохраняя дистанцию между ними. — Где мой ученик? — Меня не волнует этот неотёсанный горлодёр, — отвечает Дуку с явным презрением на лице. — Но мне интересно, откуда такая уверенность, что я причастен к его исчезновению. И как тебе удалось найти это место? — Я здесь не для того, чтобы утолять твоё любопытство. — Ну что ж, — говорит Дуку и, рисуясь, витиеватым жестом зажигает меч. — Похоже, ты подзабыл, чем кончилась наша предыдущая дуэль. Я с удовольствием напомню. — Нет, — выдавливает Оби-Ван, и глаза его сужаются, когда перед мысленным взором мелькает воспоминание: шок у Анакина на лице, когда Дуку отрубил ему руку. — Не забыл. Оби-Ван приходит в движение, в венах у него кипит гнев. Его остервенелые удары смертоносны, но каждый из них легко парируется красным клинком Дуку. — Ты бы видел себя, — насмехается Дуку, уклоняясь от удара в живот. — Ни концентрации, ни контроля, только одна бессмысленная ярость. Я разочарован. Ждал от тебя большего, Кеноби. С иступлённым рычанием Оби-Ван бросается в атаку с удвоенной силой, но движения его неистовы и необузданны. Небрежны. Его пронзает боль, когда Дуку рассекает кожу у него на груди, и болезненный стон срывается с губ, когда он опускается на одно колено, и меч выпадает из его руки. — А теперь, — говорит Дуку, поднося к его горлу остриё меча, и собственный меч Оби-Вана послушно прыгает графу в свободную руку. — Пришла пора ответить на мои вопросы. Оби-Ван смотрит на него, чувствуя, как к горлу подступает желчь, и медленно осознаёт, в каком незавидном положении оказался: побеждённый, обезоруженный, беспомощный. — Скажи мне только одно, — говорит он огрубевшим от боли и нарастающего отчаяния голосом. — Что ты сделал с Анакином? — Скайуокер меня никогда не интересовал, — брезгливо скривив губы, отвечает Дуку. — Грубой силы, конечно, в избытке, а вот ловкости с дальновидностью не хватает. — Дуку умолкает, издевательски изгибая бровь. — Бойцовый пёс, пожалуй, отменный бы вышел. Но этого мы уже никогда не узнаем. Что-то ломается у Оби-Вана внутри, последний разлом в давно треснувшей плотине; той, что воздвигли вокруг самого сокровенного уголка его души. В кровь, разум, душу просачивается тьма — вязкая и студёная. Совсем не та бессмысленная ярость, что обуревала его несколько мгновений назад. От той он лишь стал небрежным и безрассудным. Рассеянным. Теперь всё иначе. Сквозь него и вокруг струится сила, безмерная и безжалостная — ничего подобного Оби-Ван ещё не чувствовал. И она принадлежит ему. Только руку протяни и воспользуйся. Он медлит, сознавая — даже после всего, что он уже натворил, решись он на этот последний шаг, повернуть назад ему не удастся. Но если выбирать между жизнью Анакина и собственной душой… что ж. Это даже не выбор. Какое там. Оби-Ван выбрасывает руку вперёд, краем сознания отмечая почти забавное выражение испуганного удивления у Дуку на лице, когда тот отлетает назад и с громким стуком врезается в стену, роняя меч. Оби-Ван поднимается на ноги, Сила течёт сквозь него ледяными ручейками. Зла в ней… не чувствуется, это просто сила, заряжающая энергией каждую клетку его тела, отчего ожог от раны почти забывается. Оби-Ван сжимает пальцы вытянутой руки и спокойно смотрит, как у графа в страхе расширяются глаза, а пальцы тщетно цепляются за горло. — Где Анакин? — спрашивает Оби-Ван, направляясь к Дуку медленными, решительными шагами. Дуку хрипит и качает головой, содрогаясь в невидимой хватке и выплёскивая в Силу дикий ужас. Оби-Ван слегка ослабляет хватку у него на горле и вытягивает другую руку. Секунду спустя ему на ладонь шлёпается металлическая рукоять, и пальцы смыкаются вокруг неё. Он зажигает меч, с некоторым удивлением глядя на красный, а не привычный синий клинок. — Ещё один шанс, Дуку. Где Анакин? — У… у меня его нет, — выдавливает Дуку, и Сила звенит от истинности его слов. — И никогда не было. Оби-Ван глубоко вздыхает, и в груди внезапно становится пусто — ни надежды, ни тепла, ни жизни. — Ясно, — тихо говорит он, чувствуя себя так, будто всё его существо объято льдом. — Тогда, пожалуй, ты мне больше не нужен. Глаза Дуку вспыхивают неприкрытым ужасом за секунду до того, как Оби-Ван взмахивает мечом, обезглавливая графа одним аккуратным ударом. Он медленно опускает световой меч, ожидая почувствовать… да хоть что-то. Вину, сожаление, стыд, удовлетворение, облегчение — что угодно. Но ничего не взвивается, чтобы заполнить зияющую пустоту у него в груди, отчего-то на удивление тяжёлую. — Красный цвет вам идёт, мастер Кеноби. Оби-Ван резко поворачивается в сторону смутно знакомого голоса и успевает заметить, как из тени появляется фигура в капюшоне. Оби-Ван хмурится, направляя красный клинок на незнакомца, и сквозь пустоту, что поселилась у него в груди, прорывается чувство беспокойства. — Ты кто? — резко спрашивает он, напрягаясь всем телом. — Что же вы, мастер Кеноби, — говорит незнакомец лёгким, почти весёлым голосом, опуская капюшон. — Старого друга не узнаёте? С губ Оби-Вана срывается резкий вскрик удивления, когда он смотрит на знакомое лицо, и лёгкие у него на мгновение замирают, а внутри всё скручивается от нарастающего ужаса. — Канцлер? — удаётся проговорить сквозь ком в горле. — Что… что вы здесь делаете? Палпатин бросает быстрый взгляд на отрубленную голову Дуку, и рот его изгибается в жестокой улыбке. — Во-первых, спасибо, что избавили меня от обузы, — замечает Палпатин светским тоном, от которого по спине у Оби-Вана пробегает дрожь. — Он в последнее время мне всё больше надоедал. Оби-Ван резко вбирает в себя воздух, завертевшиеся смерчем мысли сливаются в ужасную, но неотвратимую правду. — Ты второй ситх, — выдыхает он, сжимая пальцами рукоять меча, когда все кусочки головоломки встают на свои места, открывая ужасную картину лжи, обмана и манипуляций галактического масштаба. — Учитель Дуку. Оби-Ван качает головой, словно пытаясь отогнать ужасающую правду о войне, что бушует в галактике вот уже больше года. — Война, — говорит он слегка дрожащим голосом. Он медленно опускает меч Дуку. — Была инсценирована с самого начала, да? Палпатин улыбнулся — почти как обычно, своей тёплой, дедушкиной улыбкой — если бы не пронзительный блеск в глазах. — Последняя фигура в настольной игре. Оби-Ван моргает, чувствуя подступающую тошноту. Всё это время… Всё это время они выполняли приказы ситха. Сражались и умирали по прихоти врага. В упор не видя истину. — И какова же конечная цель? Палпатин весело смотрит на него. — Вы же не ждёте, что я раскрою все планы без каких-либо гарантий. — Да что же я могу предложить? — Клятву верности, — заявляет Палпатин совершенно спокойным голосом. Он указывает на труп Дуку. — Как видите, мне нужен ученик. — Я бы никогда не присоединился к тебе, — резко говорит Оби-Ван. Он поднимает световой меч, направляя клинок на Палпатина. Тот обводит руками пространство, почти снисходительно глядя на него. — Мы тут одни, мастер Кеноби. Отбросьте притворство. — Какое ещё притворство? — рявкает Оби-Ван и, не спуская с Палпатина глаз, вместе с ним делает шаг в сторону. — Перестаньте делать вид, что вы всё ещё джедай, — говорит Палпатин, и глаза его сверкают злым ликованием. — Вы что же, думаете, я не чувствую, как тьма так и льнёт к вам? Ещё с тех пор, как вы убили Мола? — Мола? — повторяет Оби-Ван, и сердце его бешено колотится в груди, а боль от ожога из отдалённой превращается в жгучую. — Забрака с Набу? — Моего первого ученика, — говорит Палпатин и останавливается. — Похоже, у вас есть талант лишать меня учеников. — Резкое злобное выражение искажает его черты. — Даже тех, кому ещё предстояла подобная участь. Оби-Ван застывает, сердце его пропускает удар. — Анакин, — выдыхает он, вспоминая, как Палпатин раз за разом набивался тому в друзья. Все эти приглашения, подарки, обещания… и с какой же целью? — Ты хотел Анакина себе в ученики. Палпатин и не думает ничего отрицать. — Кто может быть лучше Избранного, так ведь? Зрение Оби-Вана вновь затуманивает кровавое марево. — Я тебя убью, — яростно цедит он сквозь зубы, делая шаг вперёд. — Это я тебе обещаю. — А как же Анакин? Его жизнью ты готов рискнуть? Оби-Ван замирает на месте, воздух застывает у него в лёгких. Он медленно опускает световой меч. — Анакин у тебя. — Подарок, — говорит Палпатин, и в глазах его сияет чувство сродни голоду. — Моему будущему ученику. — Анакин никому не принадлежит, — не помня себя от гнева, шипит Оби-Ван. — Меньше всего тебе. — Только вам, правда? Скажите-ка кое-что, мастер Кеноби. До постели дошло уже после посвящения в рыцари или ещё до того, как ему исполнилось восемнадцать? К горлу подступает тошнота, зловещие слова Палпатина просачиваются в вены, точно яд. — Я хочу его вернуть, — говорит Оби-Ван, но голос звучит хрипловато и глухо. — Тогда вы знаете, что делать. — Нет. Пусть я уже не джедай, — говорит Оби-Ван, и правда этих слов обжигает ему горло, словно раскалённые угли. — Но и ситхом не стал. Что-то сдвигается в воздухе вокруг Палпатина, глаза у него вспыхивают золотом. — Предлагаю место моего ученика и силу, о которой джедай лишь мечтает. — Палпатин умолкает, и рот его кривится, обнажая зубы. — И Анакина. Скажите, мастер Кеноби, вы и впрямь считаете, что джедаи позволят вам забрать его себе? После того, как низко вы пали? Чтобы Избранного испортил падший джедай? Это вряд ли. Оби-Ван тяжело сглатывает, рукоять меча почти выскальзывает из его дрожащей руки. — Замолчи. Палпатин улыбается, доброй и совершенно неискренней улыбкой, от которой внутри всё резко сжимается. Он преодолевает расстояние между ними и легко сжимает Оби-Вану плечо. — Ты уже не один из них. — Тихий голос Палпатина звучит почти нежно, но рука его точно клеймо жжёт Оби-Вану плоть. — Если выберешь преданность Ордену, который давным-давно отжил своё, это место покинет только один из нас. — И поверь мне, — голос становится холоднее, аура тьмы, леденящей кровь, наполняет воздух. — Ты-то его уж точно не покинешь. Я так полагаю, всё сводится вот к чему: готов ли ты умереть сам и обречь на смерть Анакина ради тех, кто отвернётся от тебя, едва ты войдёшь в Храм? Оби-Ван закрывает глаза, пренебрегая опасностью, и вся вселенная сужается для него до единственного выбора. Джедаи или Анакин? Его душа или Анакин? Сделать этот выбор… до смешного легко. Собственной смерти Оби-Ван не боится. Но рисковать жизнью Анакина? Да за один только шанс обнять его снова Оби-Ван спалит всю галактику дотла. Собственной душой он пожертвует с лёгкостью. Открыв глаза, Оби-Ван выключает световой меч Дуку. Он делает глубокий вдох и устремляет на Палпатина немигающий взгляд, в равной мере горящий решимостью и ненавистью. — Однажды я убью тебя за это. Глаза Палпатина торжествующе вспыхивают. Будто бы Оби-Ван ему только что преподнёс драгоценный дар. — Таков путь ситхов. Только с убийством собственного наставника ученик сам становится учителем. — Отстранившись и скрестив руки за спиной, Палпатин выпрямляется и многозначительно поднимает брови. — Я так понимаю, ты уже принял решение? Оби-Ван стискивает челюсти, а затем, склонив голову, медленно опускается на колени. — Да, учитель, — торжественно произносит он. И Сила содрогается.