Благими намерениями

Когда Оби-Ван покидает Татуин, галактика погружается в хаос. Всё равно что смотреть, как падает домино. Одно событие сменяется другим, а то, в свою очередь, сменяется третьим, пока всё не выходит из-под контроля, что приводит к войне во всей галактике. И Оби-Ван оказывается в самом центре. Прикованный к столбу в ожидании смерти, Оби-Ван готов слиться с Силой. Готов-то он готов. Но не без сожалений. И каждое сожаление носит имя Анакина. А потом Анакина и сенатора Амидалу выводят на арену и приковывают рядом, и Оби-Вану хочется только одного — сжечь эту убогую планетку дотла. *** Они остаются в живых. Ценой почти двухсот своих братьев и сестёр. Ценой погружения галактики в войну. Но когда Оби-Ван, дрожа от облегчения, обнимает Анакина за плечи, он не в силах об этом задуматься. — Ты жив. Жив. Жив, — бормочет Анакин ему в щёку, отчаянно за него хватаясь, но Оби-Ван знает, что падаван говорит на самом деле. «Я тебя люблю. Люблю. Люблю». *** Они почти останавливают Дуку, тем самым предотвращая войну. И терпят неудачу. Точнее, неудачу терпит Оби-Ван. Проваливается с треском. И Анакин теряет руку. *** Анакин примеряет свой новый протез под пристальным взглядом Мастера Че — и Оби-Вана, который стоит в дверях, чувствуя, как в груди оседают тяжёлым грузом вина и стыд. Но есть что-то ещё… нечто тёмное и холодное, зарытое глубоко у него в душе, терпеливо ожидающее своего часа. — Прекрасным джедаем молодой Скайуокер будет. Оби-Ван моргает, сворачивая в мыслях с опасного пути. — Магистр. — Оби-Ван почтительно кланяется и не может сдержать вспышку гордости от слов Йоды. Тот молча смотрит на него с совершенно непроницаемым выражением лица. — Ошиблись мы. Ошибся я. Ошеломлённый признанием, Оби-Ван моргает, не в силах подобрать необходимые слова. — Через две недели рыцарем молодой Скайуокер станет. — Йода тянет шею, буравит Оби-Вана взглядом. — Косичку ему отрежешь ты, мастер Кеноби. *** Анакин его… преследует, иного слова для этого не найти. Делает решительный шаг вперёд на каждый шаг Оби-Вана в обратном направлении. Высокий, гибкий, с ухмылкой на губах — ну точно нексу выслеживает добычу. Когда Оби-Ван с последним шагом налетает спиной на стену, он выгибает бровь, весело глядя на своего преследователя. — В таком положении нам быть не впервой, — говорит он, когда Анакин упирается в стену по обе стороны от его головы, тем самым удерживая на месте. — Тогда ты желаемое так и не получил. Только лишь усмехнувшись, Анакин наклоняется и вжимается носом Оби-Вану в щёку. — Как я погляжу, мне вот-вот повезёт, — еле слышно говорит бывший падаван, задевая ему губами мочку уха. — Что вселяет в тебя такую уверенность? — спрашивает Оби-Ван спокойным голосом, невзирая на то отчаяние, с которым каждая клетка его тела жаждет от Анакина прикосновения. И жаждет прикоснуться к нему в ответ. Анакин поворачивает голову, игриво подталкивает его нос своим, а потом отстраняется, и глаза у него горят синим пламенем вожделения. — Я больше не твой падаван, и мне уже есть восемнадцать, — шепчет он, наклоняясь вперёд и замирая всего в миллиметре от губ Оби-Вана. — И я чувствовал твою ревность к Падме. Оби-Ван качает головой, радость и любовь нарастают у него в груди с такой силой, что становится почти больно. — Самоуверенности у тебя хоть отбавляй, — тихо говорит он, и пальцы его подёргиваются от усилий удержать их на месте. — Что ж, — с хрипотцой произносит Анакин и обвевает лицо Оби-Вана тёплым дыханием, — этому я научился у своего учителя. Анакин сокращает расстояние между ними, прижимаясь бедром к растущей выпуклости у Оби-Вана в штанах, отчего у него перехватывает дыхание. — Не по правилам играешь, — напряжённым голосом говорит Оби-Ван. Анакин проводит зубами по пульсирующей точке у него на шее. — Я настроен на победу. Оби-Ван выгибает шею, открывая ему лучший доступ. — И чего… Чего же ты хочешь? С последним нежным поцелуем Анакин отстраняется и прижимается к его лбу своим. — Тебя, учитель. Только тебя. — Нет, — говорит Оби-Ван, и от спокойствия в голосе не остаётся и следа, когда желание наконец вырывается из-под контроля, и он обхватывает Анакина за шею и тянет его голову вниз. — Не называй меня учителем. Зови по имени. — Оби-Ван, — вздыхает Анакин за секунду до того, как Оби-Ван приникает к его губам. *** Когда Оби-Ван толкается в Анакина в первый раз, он едва справляется с переизбытком ощущений; такое чувство, что все его нервные окончания искрятся чистым, утробным блаженством, и только лишь часть этого наслаждения принадлежит ему. Связь между ними открыта полностью, и её переполняют удовольствие, потребность, желание, любовь. Оби-Ван склоняет голову, прижимается к Анакину лбом, стараясь не двигаться и тяжело дыша, и пальцы его крепко сжимают одеяло. Он бы нашёл это забавным, оставайся у него хоть какие-то мысли: целая жизнь, посвящённая самообладанию и воздержанию, и всё идёт прахом только лишь оттого, насколько тепло и тесно у Анакина внутри. Насколько… идеально. — А ведь я мечтал об этом, — шепчет Анакин, трогая Оби-Вана за плечи, спину, талию. Будто хочет коснуться его всего и сразу. — Столько раз. Он пробует сдвинуться, и Оби-Ван, сглатывая вскрик, не может удержаться, толкается вперёд, чем вырывает у Анакина из горла протяжный стон. Подняв голову, Оби-Ван смотрит ему в лицо, открытое и расслабленное, невзирая на борозды, что оставили его блуждающие пальцы у Оби-Вана на спине. И невзирая на то, как крепко сжимаются его ноги у Оби-Вана вокруг бёдер, как будто ему хочется ещё больше втянуть его в себя. — И как же реальность соотносится с твоими мечтами? — поддразнивает Оби-Ван, но голос звучит слишком прерывисто. Слишком откровенно. Губы Анакина изгибает самодовольная ухмылка, и он сжимает его член изнутри. Стон, что слетает с губ Оби-Вана, звучит почти непристойно. — Скажу, когда задвигаешься по-настоящему. С губ Оби-Вана срывается смех. — Как пожелаешь, — говорит он и двигает бёдрами. И ещё, и ещё, и ещё раз. *** Война — это грязь, дождь, лёд, пекло. Пайки и жёсткие койки. Кровь, пот, боль, смерть. И будто бы нескончаемый каторжный труд по истреблению десятков боевых дроидов. Но ещё война — это обжигающий рот Анакина и тепло его тела. Изгиб улыбки на обнажённой груди Оби-Вана и прикосновение зубов к шее. Война жестока, уродлива и будто бы даже бесконечна. И всё же. Счастливее Оби-Вану бывать ещё не доводилось. *** — Ты не виноват. Оби-Ван осоловело моргает, глядя на Анакина снизу вверх, не желая растрачивать даже толику своего внимания на что-либо, кроме тёплой неги оттого, что он лежит сейчас на мягкой кровати головой у Анакина на коленях, зная, что пока им ничто не угрожает и ни одна чрезвычайная ситуация не маячит на горизонте. По крайней мере сегодня. Что же до завтрашнего дня… в кои-то веки он Оби-Вана не волнует. Только лишь этот миг; бесхитростный и непринуждённый, не обременённый обязанностями. «А что если, — нашёптывает голосок из глубины сознания, — такой и была бы твоя жизнь? Сегодня, завтра, всегда». Оби-Ван подавляет эту мысль, запирает на все засовы, хотя и знает, что та вернётся, звуча всё громче и настойчивее: снова и снова, пока заглушить её не станет уже невозможно. Но не сейчас, когда в галактике по-прежнему бушует война. — Не виноват в чём? — почти лениво вопрошает Оби-Ван, и внимание его поделено между изгибом улыбки Анакина и лёгкими прикосновениями к волосам. Взгляд Анакина многозначительно скользит по затянутой в перчатку руке, которую Оби-Ван осторожно, почти благоговейно держит в своей. Оби-Ван замирает, и нега, что обволакивала всего мгновение назад, рассеивается, сменяясь чем-то холодным и резким. Он осторожно отпускает руку Анакина. Садится, свешивая ноги с кровати. Упирается локтями в колени, наклоняясь вперёд. — Я должен был защитить тебя, — говорит он совершенно бесстрастным голосом, пусть даже пальцы его сжимаются в кулаки, а перед мысленным взором мелькает самодовольно-высокомерное лицо Дуку. — Ты ещё оставался моим падаваном. Защищать тебя вменялось мне в обязанность. Слышится шорох ткани, когда Анакин ёрзает на кровати, а потом его руки обвивают обнажённую грудь Оби-Вана. — Я забыл про осторожность и повёл себя опрометчиво, — шепчет Анакин и нежно целует то место у него на шее, где бьётся пульс. — Ты пытался меня предостеречь, но я не прислушался. У Оби-Вана дёргается уголок рта. — Ты и впрямь признаёшь свою вину? Анакин фыркает, касаясь губами его ключицы. — Не привыкай. — И в мыслях не было, — говорит Оби-Ван, прислоняясь к Анакину. Глаза его закрываются, когда он очищает разум от всего, что не связано с прикосновением кожи к коже, и узы между ними пульсируют теплом. — Я люблю тебя, Анакин. Тот внезапно замирает, и его потрясение эхом откликается в Силе, когда он отстраняется. Встревоженный, Оби-Ван открывает глаза. — Анакин? — Он поворачивается, бережно сжимает лицо Анакина в ладонях. — Что не так? Тот моргает с растерянным видом. — Ты меня любишь. — Да, — озадаченно говорит Оби-Ван. — Конечно, люблю. Это ясно как день. Даже без нашей связи. — Да, но слышать это вслух — совсем другое дело, — говорит Анакин, и глаза его сияют чистой, неподдельной радостью и изумлением. — Мне нравится. — Я… никогда этого раньше не говорил? Анакин качает головой с почти смущённым видом. — Такими словами — нет. Рот Оби-Вана растягивает ухмылка, и он опрокидывает Анакина на кровать, накрывая собой. — Что ж, — бормочет он, наклоняясь, чтобы коснуться губами губ. — Полагаю, придётся искупить эту вину. *** — Мне это не нравится. Оби-Ван проглатывает вздох, желая больше всего на свете заключить Анакина в объятия. Сцеловать тревогу с его лица. Но нельзя. Не у всех на виду. — Я и сам недоволен, Анакин, — говорит Оби-Ван, крепкой хваткой удерживая собственные неспокойные чувства. — У нас и раньше бывали раздельные задания. Тут будет то же самое. Анакин хмурит брови, черты его лица на мгновение искажает болезненное выражение, когда он в отчаянии сжимает Оби-Вану запястье. — Я не хочу уходить. Не хочу оставлять тебя. Оби-Ван настороженно озирается, после чего отрывает от запястья пальцы Анакина и отступает от него на шаг. Обиженный взгляд поражает грудь точно кинжал. — Скоро мы будем вместе. — Оби-Ван на секунду хватает Анакина за плечо и бросает взгляд ему на шею, отчего невольно испытывает глубокое удовлетворение, стоит лишь вспомнить, что он оставил там прошлой ночью засос, теперь скрытый под робами. Удовлетворение почти столь же сильное, как и от слегка саднящих отметин на собственном теле, идеально совпадающих с очертаниями пальцев и губ Анакина. — Я тебе обещаю. Анакин тяжело сглатывает, глаза у него горят несметным множеством чувств. — Я люблю тебя, Оби-Ван. — А я тебя, родной мой, — отвечает Оби-Ван. — Да пребудет с тобой сила. — И с тобой, учитель, — говорит Анакин. Затем, не говоря больше ни слова, он поворачивается и уходит. *** Через три дня после отбытия с Корусанта Анакин пропадает без вести. И нечто, спрятанное у Оби-Вана в самой глубине души, безвозвратно разбивается вдребезги. *** — Анакин жив, — заявляет Оби-Ван со всем спокойствием, на которое только оказывается способен с открытой раной вместо сердца. — Я уверен. Однажды Оби-Ван подумывал о том, как ему заслужить место в этой самой комнате. Теперь эти мысли кажутся очень далёкими и неважными. Как и всё остальное во всей распроклятой галактике. Важно только найти Анакина и вернуть его. Мейс Винду пристально смотрит на него оценивающим взглядом. — Откуда у вас такая уверенность, мастер Кеноби? Оби-Ван колеблется лишь долю секунды. — Наша связь. Она только приглушена, не разорвана. Я всё ещё чувствую присутствие Анакина. Губы Винду осуждающе сжимаются в ровную линию, но отвечает не он. — Не должна существовать она, ваша связь, — доносится от окна голос Йоды, который хмуро смотрит на Оби-Вана с разочарованием и опаской. Много лет назад его разочарование… сыграло бы свою роль. Теперь оно лишь мешает. — Разорвать надо было её. Осмотрительнее быть. Оби-Ван бросает на Йоду взгляд, расправляет плечи. — Невзирая на мой проступок, связь теперь служит доказательством. Бесспорным доказательством того, что Анакин всё ещё жив. — Ослепляет привязанность тебя, — обвиняет Йода, подчёркивая слова своей палкой. — Недостойно мастера это. Оби-Ван на мгновение склоняет голову. Но не из почтения или стыда. — Если такова воля Совета, я её принимаю, — ровным голосом говорит Оби-Ван. — Но неужели она заключается в том, чтобы бросить одного из своих, даже не попытавшись его спасти? Разве Анакин сделал так мало, что даже не заслужил хотя бы расследование? Оби-Ван делает паузу, сверля Йоду многозначительным взглядом. — Разве он не Избранный? — Пфф, — фыркает Йода. — В первый раз о Пророчестве припомнил ты. — И раньше этот Совет заботился о своих больше, — упрекает Оби-Ван резче, чем, наверное, стоило бы. — Неужели всё мало мёртвых джедаев? — Ты забываешься, Кеноби, — встревает Винду, но в голосе у него больше усталости, чем любого другого чувства. — Но ты прав. Избранный или нет, Скайуокер заслуживает надлежащего расследования своего исчезновения. В Силе чувствуется… противоречие по этому поводу. Мельком взглянув на Йоду, Винду немигающе смотрит на Оби-Вана. — У тебя два месяца, Кеноби. Потом займёшь свою нынешнюю должность в ВАР. Что же до твоего звания, считай, что ходишь по очень тонкому льду. Глубоко поклонившись, Оби-Ван с облегчением вздыхает, уже просчитывая следующие шаги. — Два месяца у тебя, мастер Кеноби, — достигает Оби-Вана голос Йоды почти у массивных дверей в Зал Совета. — Потом придётся решение принять. Оставаться джедаем или нет. Шаги Оби-Вана на мгновение замедляются. Но только лишь на мгновение. *** Оби-Ван… не гордится поступками, на которые идёт в своём расследовании. Он сознаёт, как далеко уже зашёл за черту допустимого для джедая. И как далеко ещё готов зайти, чтобы вернуть Анакина. *** Проходит два месяца, а Оби-Ван всё так же далёк от того, чтобы найти Анакина, как и в самом начале своего расследования. Но одна зацепка всё-таки есть. Одно имя: Асажж Вентресс. И оно в конечном итоге приводит к Дуку. *** Оби-Вану снится Анакин. Снятся руки на коже, горячее дыхание, что невесомо касается пупка, дразнящая улыбка и ясные синие глаза. А ещё ему снятся крики боли и лязг цепей, тошнотворный запах крови, остающийся у него в ноздрях даже после пробуждения, когда он, весь дрожа, ловит воздух ртом. *** Прилетев на Корусант, Оби-Ван возвращается к роли джедая и генерала. Но он знает — в самой глубине души — что джедаем он быть перестал. А как же иначе — после всего, что он уже натворил. И ведь это ещё не предел. Но он остаётся, сражается, истекает кровью, убивает, разрушает. Но не из верности Ордену, а потому что нужно найти Дуку. Найти его и… Заставить пожать плоды своих трудов. А для этого нужно оставаться джедаем. *** Оби-Ван… теряет себя. День за днём, мало-помалу, частицы его души — милосердие, сострадание, доброта, терпение — неуклонно выветриваются, стирая когда-то чёткие границы между добром и злом, правильным и неправильным. Внутри зияет бездна тоски, отчаяния и нужды, заполнить которую не под силу ничему. Оби-Ван замечает взгляды Коди, беспокойство в которых растёт день ото дня, когда он пробивается сквозь силы врагов с плодотворной жестокостью. Только одно остаётся для Оби-Вана источником утешения, неподвижным ориентиром надежды и света, когда он медленно погружается во тьму: постоянное, пусть и приглушённое, присутствие на задворках сознания. Присутствие Анакина. *** Есть такая поговорка: невзгоды порождают странные союзы. Оби-Ван убеждается в её правоте после исчезновения Анакина. В беспрестанных поисках его поддерживал — и внимательно слушал — один только канцлер Палпатин. ***