Re:Broken

Утро пришло незамеченным: просто небо в квадрате окна из бархатно-чёрного стало выцветше-синим и подёрнулось предрассветном туманом. И чем больше оно светлело, тем сильнее хотелось закрыть глаза, оказываясь во вчера. Чтобы повторить вчерашний вечер, такой суматошный. Чтобы переиграть некоторые моменты, а некоторые просто и бесхитростно пережить заново. Роберт спал, и я тщетно пыталась придумать, как бы встать и не разбудить его. Он выглядел уставшим, да и… Я прекрасно помнила, что у него нет такой привычки — вставать раньше десяти утра в свободное от работы время. Мне не хотелось, чтобы его утро началось с моего пустого холодильника, в котором со вчерашнего дня не было ничего, кроме пары банок «Red Bull» и половины лимона. Я отвыкла принимать гостей. Я заменила своё гостеприимство тотальным нежеланием кого-либо видеть здесь, походами в «Eagle» с Дэном и редкими визитами в Кенсингтон к Джейд без пяти минут Фелтон. А на этой неделе я совершенно упустила из виду момент, когда мои запасы чего-то условно-съедобного истаяли окончательно. Кажется, я сама спасалась от голода исключительно сном и этим чёртовым рэдбуллом… Первая попытка осторожно выскользнуть из сонных, но крепких объятий Роберта, закончилась полным крахом моих планов: улыбнувшись, он сперва пробормотал: «Нет», а потом прижался к моей шее шершавым поцелуем, проваливаясь обратно в сон. Ему даже не обязательно было сжимать руки крепче — после этого колюче-горячего прикосновения его губ предательская слабость извивающейся волной прошила меня от макушки до пальцев ног. Нет — так нет… Но непонятно откуда взявшаяся совесть молчаливо толкала меня на подвиги. Вторая попытка оказалась удачнее. Моё: «Роб, пожалуйста… «, было встречено коротким: «Ну… Окей». Рискуя грохнуться с дивана, я тут же воспользовалась вновь обретённой свободой. Открыв глаза, Роберт посмотрел на меня с непониманием, но его усталость была сильнее вопросов. Улыбнувшись, он поёжился. — Если ты мне только приснилась… Я нахрен застрелюсь. Это вряд ли… Сложно поверить в нереальность происходящего, когда вся шея в засосах. При этой мысли губы начинало саднить, и я даже подумать боялась о том, что увижу в зеркале. Но даже это не помешало мне опуститься на колени рядом с диваном, чтобы ещё раз поцеловать Роберта в висок. — Спи, любимый. Ещё раз коснуться его, прежде чем встать под контрастный душ, безжалостно вымывающий из тела негу, а из головы — недавние воспоминания о ночи, проведённой вместе. Я вспомнила о том, что на дворе февраль, только втирая пену шампуня в уже мокрые волосы… Чёрт. Придётся идти в супермаркет с мокрой головой. Не жужжать же феном сейчас? Я не хочу, чтобы ты проснулся в начале седьмого, родной. Мне можно — тебе нельзя. Попытавшись натянуть вчерашние джинсы, я выругалась — прореха на колене явно не украсит мой и без того лишённый излишнего романтизма образ. Коленка… Залепив неглубокую ссадину пластырем, я продолжила одеваться, стуча зубами от лёгкого сквозняка. Выйдя из ванной, я подняла с пола одежду Роберта и сложила её на кресло. Его джинсы были ещё краше моих. На моей памяти, вчера он не падал… Паттинсон перевернулся с боку на бок и шумно вздохнул. Надо поторапливаться, пока он не проснулся, и мне не пришлось краснеть оттого, что мне нечем его кормить. Кроме того, в моём доме нет ни единой сигареты… Заскочив на кухню, я взяла одну из двух банок «Red Bull» и с чистой совестью вышла, захлопнув дверь. Сбегая по лестнице, я натянула вязаную шапочку пониже на глаза, хотя точно знала, что это не убережёт мою мокрую голову от ветра. Зато никто не увидит моих растерянных и совершенно офигевших от внезапно свалившегося на мою голову счастья, глаз. Улица встретила меня оттепелью, которая влажно коснулась моего лица, заставляя поднять воротник пальто повыше. Жестянка с энергетиком фыркнула, едва не вылетев у меня из рук, но уже в следующее мгновение я пила его, не осознавая вкуса. Давай, работай… Может, я надеялась, что ударная доза кофеина не просто заставит мозговые шестерёнки стучать в унисон, но и разгонит все мои опасения? Время неумолимо двигалось к семи часам, но здесь, в Барбикане, это было очень и очень рано, чтобы рассчитывать на тёплый приём в бакалее или супермаркете. Помнится, в Брикстоне был чудный «Sainsbury», который работал с шести утра. Там можно было не только затариться провизией, но и влететь в неприятности, познакомившись с обкуренными бангладешцами или ещё кем-то, кому жизнь не дорога. Местный «Sainsbury», который располагался в двух кварталах от меня на Бич-стрит, интеллигентно начинал свою работу то ли в восемь, то ли даже в половину девятого. Не вариант… Оптимальным было подняться через два квартала в «Costcutter», чтобы притащить домой хоть что-то на завтрак. Наверное, стоило бы вызвать такси, но у меня катастрофически не осталось наличных после вчерашней поездки в Ричмонд. Даже пары фунтов. Наверное, стоило написать список продуктов или что-то вроде того, но я этого не сделала. Казалось бы, нет ничего проще, чем купить что-то на завтрак, но именно сейчас в моей голове мысли совершенно не хотели организовываться. Пройдя с десяток метров по Голдэн лейн, не доходя даже до Баннер стрит, я почувствовала, что на меня накатывает лёгкая паника. Я позволила себе разрушить хрупкий кокон, который выстраивала два года. Саркофаг, скрывавший мою душу. И теперь я решительно не понимала, как жить и что делать дальше. Назойливым утренним дятлом в моём затылке стучала мысль о том, что Роберт остался Робертом. Звездой. Остановившись, я коснулась ладонью сырой кирпичной стены, будто забыв, что ещё вчера посеяла перчатки. Сладковатый привкус «рэд булла» и горький запах улицы прекрасно дополняли общую картину моей потерянности. А вот лёгкое шуршание шин где-то позади в неё никак не вписывалось. В Брикстоне этот звук не предвещал ничего хорошего, да и сейчас мне оборачиваться не захотелось. Вместо этого я попыталась взять себя в руки и направилась вверх по улице, стараясь думать о беконе, батоне и омлете. Стараясь игнорировать приглушённый звук торможения, глухой шлепок дверцы и торопливые гулкие шаги по тротуару прямо за мной. Дежа вю? Нет. Не прошло и суток, как меня снова пытаются догнать. Но на этот раз молча и быстро. Лондонское утро в феврале просвечивает, будто солнечный полдень сквозь зеленоватую толщу воды. Если нет тумана и хляби, оно играет на солнце, как осколок бутылочного стекла. Сейчас мне казалось, что я бреду по скользкому дну глубокого омута, по дну которого крадётся рассвет. Мой шаг был быстрее некуда, он напоминал быструю дробь сердца испуганного зверька. Я понимала, что мне вряд ли что-то угрожает, но остановиться, обернуться, было выше моих сил. Мои пальцы прилипли к сине-серебристой жестянке, будто она могла мне чем-то помочь. Какая-то часть моего сознания знала, что именно будет дальше. Цепкий хват пальцами за плечо, от которого сводит шею, резкий рывок, от которого улица перед моими глазами дёрнется и уйдёт куда-то влево… Главное, чтобы не удар по затылку. Честное слово, мои кредитки, которые тут же будут заблокированы, не стоят даже минимального сотрясения мозга. Так и вышло. Плечо отозвалось каким-то ноющим взвизгом, но, в основном, благодаря тому, что я дёрнулась. А затылку повезло садануться о стену дома в двух шагах от Гаррет стрит, на последнем перекрёстке перед заветным «Costcutter». Знаете… я совершенно не умею кричать. Не в смысле, ссориться или спорить — это я умею просто-таки отлично. А вот визжать чисто по-женски — это не ко мне. Ужас забивает мне глотку тугим комком молчания, делая меня идеальной жертвой. И вот, моя очередная попытка заорать закончилась, не начавшись — за моей спиной стоял Том Фелтон, притом, даже с виду какой-то злой и взлохмаченный. Мои недовзбудораженные кофеином синапсы просто взбесились, и вместо приветствия он получил заряд хохота прямо в лицо. После чего встряхнул меня так, что недопитая банка энергетика выпала из моих скрюченных пальцев. — Господи, ты что, рехнулась? Мало того, что таскаешься в это время одна, так ещё и пьёшь эту дрянь… — В следующий раз давай так: если тебе захочется составить мне компанию — скажи об этом. Ты напугал меня до смерти, если честно… — Он хмыкнул в ответ на моё возмущение, не отпуская меня. Это было неудобно, потому что его шумное дыхание касалось моих щёк, и это вызывало странные ощущения. — Том, очнись! У тебя что, пробы на роль Джека Потрошителя? — Нет. Перчатки… — он одной рукой полез куда-то за пазуху, вытаскивая мою вчерашнюю потерю. — Вернуть. Хотел. — Перестань, ты приехал из Кенсингтона в такую рань без звонка… — он не дал мне договорить, обрывая жестом и отступая на шаг назад. — Нет, Стэсс. Нет. Я только что из Гатвика — провожал Джейд в очередную поездку. У неё съёмки где-то… в Шотландии. Том был в тёмно-синем, сумеречного цвета, пальто. На мягком фетре поблёскивали мелкие капли оседающего тумана, а под ним — алмазная булавка для галстука. Кажется, его худые запястья украшали ещё и запонки. Бледно-голубая рубашка, элегантный брючный костюм… Всю идеальную картину портили только усталые глаза. — Если бы я знала тебя чуть похуже, то запросто подумала бы, что ты ночевал прямо здесь и прямо в машине. Хотя… Ты не помят. Но смотришься как минимум невыспавшимся. — Ты знаешь меня достаточно хорошо, чтобы считать неспособным на романтическую чушь подобного рода. Поэтому избавь меня от таких предположений, — огрызнулся Том. — Хорошо, Фелтон… Спасибо, — натянув перчатки, я непонимающе смотрела на него. Ветер трепал его волосы, но он продолжал упрямо стоять передо мной, будто подбирая слова. Будто ожидая какого-то одному ему понятного знака. — Что-то ещё, Том? Он отвернулся, прикуривая сигарету. — Можно, я провожу тебя? — в его голосе не было никакой обречённости. — Ты заставляешь меня беспокоиться, разве не ясно? — Теперь ясно… Я не буду спорить, я действительно рада компании. Он молча подставил мне локоть, предлагая взять его под руку. И мы вместе пошли вверх. Ни слова об оставленной машине. Ни слова о Джейд. Ни вопроса о Роберте. Мне было спокойно, когда Том просто шёл рядом, хотя эта его молчаливость ни о чём хорошем не говорила. — С тех пор, как ты стал шатеном, ты много думаешь… — попыталась я разрядить обстановку. — Не надо этого юмора, ладно? Мне тяжело говорить с тобой сейчас. Давай помолчим или, на худой конец, обсудим список твоих покупок. — А я не знаю, Том… У меня пустой холодильник, плюс, надо бы купить сигарет. — Понятно. На твоей территории завёлся самец, а ты отвыкла от всей этой возни, — констатировал он. — Так и хочется спросить, на кой чёрт тебе все эти хлопоты, но я промолчу, ага. — Иной раз мне хочется стукнуть тебя… — «чтобы ты стал фиолетовым, в крапинку» — подумалось мне фирменным деловитым тоном Дарины, но вслух я этого не сказала. — Едва сдерживаюсь. Повернувшись ко мне, Фелтон выдохнул дым мне в лицо. — Знаешь… иной раз я бы поцеловал тебя. В губы. Но меня останавливает то, что мне пришлось бы выкрутить тебе руки. Говоря это, он даже не придвинулся ближе. Не изменил тембр голоса, не напрягся… Только в светло-голубых глазах мелькнуло какое-то прежде не знакомое мне выражение. — Дурацкие у тебя шутки, честное слово… — А что ты от дурака-то хотела? Я же по всем статьям форменным идиотом получаюсь. Но об этом ни слова. Это никому не нужный разговор. — О чём ты, Том? — Ни о чём. Я хотел поговорить с тобой неделю назад. Но даже тогда было бы поздно… Его мраморно-белая щека пахла одеколоном. Холодным, как весь этот месяц. Он был близко и далеко одновременно, неуловимо мой и совершенно чужой человек. — Фелтон, ты как луна… Светишь, а не греешь… — Оно тебе надо, чтобы я тебя грел? Не трави душу, я хотел бы забыть о том, что собирался тебе сказать! Я пытаюсь быть тебе другом, и у меня довольно сносно получается… — Ты похож на Робина Гуда, Том… — Ага, только он грабил богатых и отдавал бедным. А я делаю всё через… Я обираю сам себя. И какого рожна мне надо? Сам не пойму… Не злись на меня, ладно? — Только если ты не будешь злиться на меня, Фелтон. — Да я спокоен, в принципе… Я всегда спокоен и вежлив, если ты не заметила. И это мне капитально мешает жить… Что бы ты сказала, если бы я пришёл к тебе пьяный и слишком откровенный? — он вопросительно посмотрел за меня, пытаясь улыбнуться. Вместо этого его лицо дёрнулось в странной гримасе. — Я бы сказала, что это был бы не ты… — Отлично. Что и требовалось доказать. — Я отчаянно тебя не понимаю… — Меньше надо пить «рэд булл» и больше надо есть. Мозг, знаешь ли, нуждается в глюкозе, а не в стимуляторах, — отрезал Том. — Прекрати, а? Если ты хочешь… — Хочу, но не буду. Всё. Не надо меня тормошить. Я и так сказал больше, чем собирался. Теперь я просто схожу с тобой в магазин и помогу тебе с пакетами. План понятен? Он больше не смотрел на меня, и чувство лёгкости куда-то девалось. — Так точно, мой генерал. Так точно… Всю дорогу обратно я терзалась мыслью, стоит ли Роберту знать об этой утренней встрече. И в итоге решила, что нет. *** Когда я вернулась, Роберт был в душе. Прошмыгнув на кухню, я попыталась рассовать продукты по шкафчикам и холодильнику, но лопнувший пакет с грушами сильно остудил мой пыл. Собственно, за собиранием фруктов меня и застал мистер Паттинсон. — Кажется, я помыл голову гелем для душа. Это ничего? — сонно уточнил он, зевая. — Это ничего… — оставив груши на полу, я встала, чтобы обнять его. Мокрого, завёрнутого в одно полотенце, не до конца проснувшегося Роберта Томаса Паттинсона. — Я купила тебе зубную щётку. — Это намёк? — он рассмеялся, притягивая меня к себе. — Я всё утро проведу в ванной комнате? А тапочки ты мне купила? «На твоей территории завёлся самец, а ты отвыкла от всей этой возни» — самым гнусным образом повторил в моём мозгу Том. — А что, сегодня Рождество? Никаких намёков, милый… Ты так здорово пахнешь ванилью… — Наверное, тебе стоило бы купить кровать побольше. А тапочки подождут… — Да уж, действительно. — Не бери в голову, я согласен спать на полу, если с тобой… — А я согласна подышать немного дымом, который ты выдыхаешь, — резюмировала я, кивая в сторону лежащих на столе сигарет. — Боже, ты чудо… Я на тебе женюсь, — игриво ответил Роб. — Чудом я была бы, если бы разбудила тебя поцелуем, а не оставила досыпать в пустой квартире… — уткнувшись лбом в его грудь, я слушала, как ровно бьётся его сердце. — Успеешь ещё, — я чувствовала, как его губы касаются моего затылка. Это маленькое прикосновение так много значило для меня сейчас. — Я хотел бы просыпаться рядом каждое утро. И я готов на всё, чтобы так и было. Торжественность момента требовала каких-то особых слов и от меня тоже, но мне нечего было сказать. Я, как и прежде, боялась обещаний. — Я не хочу больше терять тебя, Роб. Не хочу… — А чего ты хочешь? — поинтересовался он. Выпутаться из его рук стоило только затем, чтобы увидеть выражение его глаз. — Любить тебя всегда. Быть рядом. Смотреть, как ты ешь, куришь, вздыхаешь… Делать твою жизнь проще… — Только ты можешь разгребание моих вечных бардаков, стирку носков и прочий мелкий быт свести к компактному: «делать твою жизнь проще». В твоём исполнении это романтично звучит, — через мгновение он уселся в моё кресло у окна, усаживая меня к себе на колени. Вообще-то я жуть, как не люблю сидеть на коленках и считаю это жуткой пошлятиной. Но увы… С Робертом я позволяла себе и большие пошлости. К тому же, у него на коленях сидеть было сплошным удовольствием. Особенно сейчас, когда он собрался курить и уже освобождал очередную пачку «Dunhill» из целлофанового плена. — Ты сейчас смотришь на меня так, будто я фокусы показывать буду, — попытался отшутиться Роб, удушливо краснея. Не обращая внимания на его смущение, я устроилась поудобнее, укладываясь виском в уютное местечко, где его шея переходит в плечо, забросив ноги на подлокотник. — Эй… Перестань ёрзать, иначе я даже прикуривать не стану! Угадай с трёх раз, почему… — Неа, мне ещё предстоит накормить тебя завтраком. — Ну, знаешь… — чиркнув зажигалкой, Роб аккуратно положил её на подоконник, и затянулся, запрокидывая голову. Его язык по-змеиному коснулся губ. — Я, конечно, не отказался бы поесть. Но меня гораздо больше беспокоит голод иного рода… — глядя, как он умопомрачительно сглатывает, я в который раз уже провела пальцем вниз, вдоль его горла. -… особенно, когда ты делаешь вот так. Я знала. Знала, что ему будет приятно, если я буду касаться губами тех чувствительных мест на его коже, на которых и так уже остались следы от моих поцелуев. Знала, что ему нравится, когда я целую его в пахнущие сигаретами горькие губы даже раньше, чем он выдохнет дым. — Расскажи мне… Ты скучала? — Это глупый вопрос, Роберт. — Мне надо отвлечься… — он сделал пару коротких затяжек и скосил на меня глаза. — Потому что я действительно как-то не в тему завожусь… — Я адски скучала по тебе. И не только по таким вот моментам. Даже по твоему запаху на кончиках моих пальцев, — говоря это, я запустила пальцы в его густые волосы, чтобы почти сразу же коснуться ими своего лица. — По звуку твоего голоса… По твоим шуткам… — Что, даже по моим дурацким шуткам? — Они не дурацкие… — целуя его в завиток улыбки, спрятавшейся в уголке рта, я почувствовала, что он вот-вот готов рассмеяться. — Слушай, ты сама заводишься, или мне кажется? Ты прав, Роб… Ты прав. Потому что твой голос, твой небрежный грубоватый юмор, тепло твоей кожи и ещё что-то — пряная смесь из жестов, выдохов и других элементов языка твоего красивого тела — напоминали мне слишком о многом. — Тебе не кажется. Но, в отличие от тебя, я с этим борюсь, потому что помню о завтраке… — Выключи чокнутую домохозяйку, тебе это не идёт… У меня куда больший интерес к твоим узким джинсам, чем к яичнице, — сказав это, он прижал меня к своей груди свободной рукой так сильно, что рёбра просто полыхнули огнём. Но это было уже не важно… Боже, как я скучала по его теплу, его прикосновениям! Тонкая шелуха моей прошлой логики облетала так стремительно, что мне стало страшно. Страшно за мою внезапно обнажившуюся душу.