Дыши со мной

По стеклу текут мокрые дорожки. За окном — почти чёрное от туч небо, изредка освещаемое вспышками молний. Лев задумчиво водит пальцами, почти не касаясь холодной поверхности (останутся следы) и повторяя путь капель. Ветер воет и временами со всей дури бьёт по деревьям. Настроение на нуле. Мужчина поджимает ноги к груди, устраивается поудобнее на широком подоконнике, провожает взглядом машины… Шашлыки накрылись. Он так надеялся нормально провести майские праздники: выехать за город, насладиться хорошей погодой, поваляться на травке, послушать байки у костра. Да он даже был готов к очередной бойне из водяных пистолетов, которые неизменно притаскивает Зойка. Но к тому, что такую бойню устроит сама природа, — нет. — Ну ты всё ещё грустишь? — ласковый голос раздаётся над самым ухом. — У нас есть вторые майские, не переживай. Лев вздыхает и кладёт подбородок на колени. Горячая ладонь гладит его по спине, и это так по-домашнему хорошо, что он закрывает глаза от удовольствия. Открывает, лишь когда Эд невесомо целует его в макушку. — Хочешь, испеку тебе слойки с вишней? — мурлычет он, обнимая мужа своими огромными руками. — Ага, ещё чего, — фыркает брюнет, — я скоро растолстею на твоей выпечке. Буду как тот кот из «Шрека».  — Он вроде в неплохой форме, — озадаченно говорит Эд. — О да, особенно в той части, где какая-то параллельная вселенная и чудик в парике. — Румпельштильцхен. — Будь здоров, — со смешком отвечает Лев. — Хочешь пересмотреть? — Нет, спасибо, я не голодный, — мужчина машет руками перед собой, — для меня этой части не существует. — А что насчёт слоек? — Ну ты издеваешься или как? Мы и так в зал ходим раз в две недели, — бурчит брюнет и добавляет недовольно, — и нахрена только покупали абонемент на год. — Выгодно, — пожимает плечами Эдуард и отходит от мужа, бросая взгляд на улицу за окном. Они молчат. Их абсолютно не напрягает тишина, но Эд всё равно не выдерживает. — Как ты можешь так долго пялиться в окно? — Просто я не пялюсь, а смотрю, идиот. Подбородок возвращается на колени, Лев весь сжимается в маленький тёмный комочек: чёрные волосы, тёмно-серый лонгслив и чёрно-белые штаны в клетку. Эд часто шутит, что его благоверный сбежал из фильма, который забыли раскрасить. Сам он дома носит яркую и светлую одежду, не заботясь о том, что на ней быстрее ставятся пятна: просто сразу можно закинуть всё в стирку и переодеться, вот проблема. Теперь же его любимая голубая футболка с дурацкой моськой то ли кота, то ли пришельца вторгается в тёмное спокойствие, а всегда чуть загорелые руки бесцеремонно сгребают в охапку скукожившуюся фигуру и прижимают к широкой груди. — Эй, шкаф, ты мне кости переломаешь, — тихо возмущается мужчина, но даже не делает попытки отодвинуться. От Эда всегда так и пышет теплом, а Лев, наоборот, жутко мёрзнет даже летом. И даже сквозь ткань грудь блондина похожа на обогреватель, который выкрутили на максимальную мощность, поэтому греться об неё особенно приятно. — Прекращай хандрить, Лёв, — просит муж, перебирая тёмные волосы. — Я не хандрю… — Ты просто сидишь у окна, смотришь вдаль и думаешь о… нём? — в голосе мелькает загадочная интонация, но на деле Эдуард готов рассмеяться. — О ком? — резко поднимает голову Лев и лбом ударяет супруга по подбородку, тот тихо матерится. — Ну… — блондин потирает ушибленную челюсть и продолжает, — помнишь, были ванильки? Они вот сидели у окна, пили кофе и думали о нём… — он изображает мечтально-печальную девушку. — Вот придурок, — усмехается Лев, — в актёрский не думал пойти? — Не-а, только в музучилище. — Ты серьёзно? — лицо мужчины слегка вытягивается от удивления. — Ну да, я на гитаре играл, думал, вот поступлю, отучусь и буду звездой русского рока, — смеётся Эд. — Гонишь, — качает головой Лёва, недоверчиво щурясь. На это ему не отвечают. Муж скрывается в коридоре и, судя по звуку, лезет в кладовку. Наконец, спустя пару минут, он возвращается с гитарой в пыльном чёрном чехле. От вида серых комков пыли брюнет хмурится, а затем сползает с подоконника и достаёт тряпку. Протирает чехол, убирая всю грязь, и лишь после этого разрешает открыть его. Внутри лежит чёрная гитара. Самая обычная — глянцевая, местами поцарапанная и, кажется, видевшая некоторое дерьмо. Эдуард как-то нежно проводит пальцами по грифу, тихо вздыхает и вытаскивает гитару, задевая расстроенные струны. — Дай мне пять минут, я настрою её хоть как-то и сбацаю тебе что-нибудь. Он садится на диван, бережно укладывает на колено гитару, словно примеряясь к ней, вспоминая, как вообще её держать. Мыслями он где-то далеко, и Льву хочется вернуть его в «сейчас», к себе. — Не знал, что у нас есть гитара, — он скрещивает руки на груди, что обычно означает сильный дискомфорт, и Эд не может не заметить этот жест. — Я её приволок, когда мы уже обустроились… — виновато говорит мужчина, подкручивая колки, — ты тогда к дяде уехал, а я в гараже у Михи её нашёл. Рука не поднялась выбросить, — словно в ответ на эти слова, гитара протяжно и мимо нот взвывает. Лев морщится и уходит на кухню. Оттуда слышится шум и шорох, по которому блондин понимает: муж поставил чайник и заваривает им чай. Это уже хороший знак — если бы злился, то вряд ли стал бы хозяйничать, скорее уселся бы снова на подоконник и сверлил бы дальше взглядом стекло. Мужчина быстро справляется со струнами, как будто не было долгих лет перерыва, пробует сыграть пару аккордов — звучит уже не так плохо, хоть и далеко от идеала. Впрочем, ему кажется, что в этом есть шарм: мало кто в далёком 2008 играл на идеально настроенной гитаре. Тогда тюнеры были только у мажоров, а простые ребята либо ориентировались на свой слух, либо бегали к музыкальной школе, умоляя помочь знакомых учеников и преподавателей. Когда Лев возвращается с двумя кружками чая — огромной для себя и обычной для супруга, — Эд задумчиво перебирает струны, размышляя, что он сможет сыграть, не ударив в грязь лицом. В голову, как назло, лезет только одна песня. Грустная, но атмосферная. — Я готов, — благодушно произносит брюнет, отпивая чай и кутаясь в мягкий плед. — Давай, Паганини, лабай. — Паганини на скрипке вроде играл, — Эд поправляет волосы, и ему на мгновение кажется, что у него снова длинная чёлка. — Струны были? Были! Значит, один хрен, — ухмыляется мужчина и обхватывает кружку ладонями, чтобы согреть их. — И не поспоришь… — блондин замолкает и неуверенно поднимает глаза на мужа, — я столько лет вообще не играл. Единственная песня, которую хорошо помню, очень хреновая. — Что, пошлые частушки? — Нет, просто она грустная… — Тогда похер, играй уже, — несмотря на грубые слова, Лев смотрит на него с нескрываемой нежностью, и Эд вздыхает. Пальцы левой руки сами зажимают лады, а правая скользит по струнам. Он столько раз играл эту песню, что, видимо, даже многолетний перерыв не может заставить его забыть. Музыка звучит странно — обычно они играли эту песню с кем-то вдвоём, поэтому сейчас ощущение, что стерео превратилось в моно. Но в этом тоже что-то есть. Он набирает воздух в лёгкие и начинает петь. — На перекрёстках дней, сквозь серость лиц и тяжесть слов, я разглядел твой слабый свет и был им ослеплён… Твоей безмолвной красотой, — пауза и короткий взгляд на Льва, — Ты идеал! Теперь останешься со мной… Разделить вечность пополам… Брюнет не может отвести глаз от этой картины: его муж, высокий, широкоплечий, сильный сидит на краю дивана с этой чёрной гитарой, держит её так, словно она из хрусталя, и… поёт. Эда сложно было развести даже на дурацкую песню по пьяни в караоке, а тут такое. — Тает снег, и наша смерть настигла нас. Но кончились силы, как камни с обрыва, мы падали вниз до конца! — протянул Эд и, продолжая играть, сказал, — дальше петь не буду. — Всё-таки пошлятина какая-то? — хитро щурится Лев. — Нет, просто… — блондин не знает, как объяснить свои чувства. — Там строчка «Любовь безвременно прошла», я не хочу её петь тебе. Тонкие чёрные брови ползут вверх. — То есть слова о том, что «смерть настигла нас», тебя не смутили? — Нет, — голос Эдуарда звучит очень серьёзно, и Лев смотрит на него изумлённо. Но молчит. Не то чтобы ему самому хотелось услышать от любимого что-то про конец любви, просто тот не перестаёт его удивлять. — Ладно, хрен с тобой. Не хочешь петь — не пой. Лучше расскажи мне, как ты тогда выглядел? Хочу просто понять… — блондин глядит непонимающе, — ну сейчас ты в лиловых шортах и голубой дебильной футболке, вряд ли ты так же ходил в… В каком году это было, кстати? — Где-то в районе восьмого или девятого года, — Эд осторожно ставит гитару у дивана, а ему под руку тут же ныряет Лев, он мягко обнимает его. — Как выглядел… Да обычно: узкие джинсы, толстовки, чёлка, кеды. — Ещё скажи, что ты эмо был! — Да не, я как-то никем таким не был… Просто играл на гитаре, тусил с разными ребятами со двора, вот с Михой мы так и познакомились. — А я был, — как-то подозрительно легко говорит брюнет. — Что был? — Эмо был, дубина. Недолго правда… Когда дядька меня увидел в таком прикиде, он меня отмудохал моими же наушниками, — нервный смешок, — но ногти я ещё долго в чёрный красил. Только на левой руке. — Почему? — Эд догадывается, что он хочет перевести тему, и подхватывает инициативу. — А, на правой было влом, плюс хрен накрасишь ровно… Ну и прикольно смотрелось вроде, — мужчина вытягивает левую руку, словно размышляя, стоит ли сейчас снова попробовать. Блондин усмехается, представляя лицо Петры, их мастера маникюра, когда Лев ей скажет, что захотел накрасить ногти чёрным, ещё и лишь на одной руке… Она забьёт его насмерть своей лампой и потом ещё для надёжности нанесёт пару ножевых пилочкой. — И чего ты там хихикаешь? — обиженно бурчит супруг. — Это… мило? — Эдуард мягко гладит его по плечу, — хотел бы я на тебя тогда посмотреть. — Я бы тебя отпиздил, — тот гордо хмыкает. — За то, что посмотрел? — За то, что красивенький такой шныряешь по нашему району, дубина! — О… — Вот тебе и «О», — губы брюнета растягиваются в самодовольной улыбке, — я хоть и был типа эмо, всех за яйца держал. — Не сомневаюсь, — быстро кивает Эд и притягивает его к себе, зарываясь носом в тёмные волосы. Через какое-то время Лев, водя пальцами по ладони любимого, как пару часов назад — по стеклу, тихо спрашивает: — Почему ты не говорил, что играешь на гитаре? — Играл, — поправляет его тот. — Не суть. — Не знаю, мне казалось, что это не так важно, да и я уже столько лет не доставал гитару… — Эд пожимает плечами. — А что? — Ничего… — голос звучит ещё тише, — просто подумал, что реально было бы, если бы мы ещё тогда встретились. — И какие мысли? — Нихрена хорошего, — бескомпромиссно заявляет Лев и приподнимается. — Почему? — выжидающе смотрит на него мужчина. — Ты — хороший парень из столичной профессорской семьи, а я — раздолбай из Мухосранска с отбитым дядькой и внутренней гомофобией. Как думаешь, мы поладили бы? Прям идеальная пара, да? Серые глаза прищуриваются. Но лицо Эда не выражает ничего, кроме глубокой задумчивости. — Возможно, ты прав, — наконец говорит он. — И я не то чтобы жалею, что всё вышло так, как вышло, — он нежно поглаживает тонкое, жилистое запястье Льва. — Я тоже, — выдыхает тот. — И о том, что на шашлыки не поехали, тоже. Блондин улыбается и целует его в кончик носа, заставляя поморщиться — то ли от щекотки, то ли от избытка чувств. — Сыграешь мне как-нибудь «Гореть» Люмена? — спрашивает брюнет, устраиваясь поудобнее на широкой тёплой груди, подобно коту. — Обязательно. Только надо аккорды вспомнить… И текст. За окном снова мелькает молния, но они этого не замечают во время поцелуя.