Этюд в Елисейских тонах

— У меня нет с собой, — Настя вцепилась в стеклянную литрушку своими бледными костлявыми пальцами с разномастными кольцами на верхних фалангах, — ну… Паспорта. — Минуточку, — я в тот момент почувствовала, как коченеют от охватившей меня паники руки, потому что ко мне вдруг пришло осознание одного совершенно дурацкого факта, — минуточки не хватит… Да, чёрт возьми, именно сегодня я вышла из дома с одним только телефоном да связкой ключей в неглубоком кармане клетчатого пальто, точно героиня дешёвой американской комедии, максимально всратой и клишированной. Как вообще кого-то могут арестовать в центре Парижа за распитие спиртных напитков в неположенном месте? Да у французов чисто в теории не может быть «неположенного места» для подобного рода времяпрепровождения: в любом городском парке можно повстречать вальяжно раскинувшегося на скамейке любителя внезапно прибухнуть посреди рабочего дня, просто потому что его трепетная европейская душа вместо привычного перекура потребовала пропустить бокальчик-другой марочного высшего. Для понимания абсурдности сложившейся ситуации, иной раз в общественных местах, прямо на глазах у стражей порядка, добрые люди не стесняются и косяк прикурить, что уж там говорить про алкоголь… Вообще, во Франции к подобного рода безобразию относятся крайне лояльно, под запретом скорее был сам факт распространения веществ известного характера, а вот какие-то мелкие дозы для себя любимого — это травитесь, «на здоровье». Более того, это всё с учётом того факта, что с приходом Макрона к власти за наркотрафиком внутри страны начали следить на порядок серьёзнее, когда-то даже стоял вопрос о запрете травки, но, видимо, парламентарии своего бравого вождя поддерживать в его начинаниях категорически отказались, потому что кому оно вообще надо? Кто ищет — тот всегда найдёт. Собственно, подобного рода политика благополучно привела к тому, что в две тысячи двадцать первом году Франция стала самым крупным потребителем марихуаны в Европе… И, учитывая количество претензий французов к действующей власти, это весьма сомнительное достижение, если честно, особенно на фоне пламенной риторики на тему борьбы с наркотиками. — Камил Озьер? — из размышлений меня выдернуло совершенно незнакомое имя, произнесённое круглолицым стражем порядка, что внимательно рассматривал документ в красной обложке с нелепой надписью «made in DPRK», — отлично, ещё и две тысячи четвёртого года рождения. Несовершеннолетние распивают в центре города спиртные напитки после наступления комендантского часа, очень интересно! — Не знаю, как она, — я так и не оставляла попыток выйти сухой из воды, злобно поглядывая на красную, как спелый фермерский помидор, «Айседору», — а мы очень даже совершеннолетние… Офицер, ну по нам не видно что ли? — Конкретно по Вам, юная леди, — полицейский в упрекающем жесте указал на меня своим пухлым, как хорошая сарделька, — очень хорошо видно как раз обратное. Проедем в участок, а оттуда уже свяжетесь со своими родителями, думаю, они очень обрадуются вестям о том, что их дочери проводят время столь нелицеприятным образом. Препираться было бесполезно, поэтому я лишь окинула своих невезучих собутыльниц, вероятно, крайне замученным взглядом: Настя выглядела такой бледной, будто на неё полмешка муки высыпали, и это ничуть не удивительно, потому что из нас троих её положение казалось наиболее печальным… И хотя для жителей стран Евросоюза процедура перемещения из одной страны Шенгенской зоны в другую была не такой мудрёной и бюрократически душной, некоторые формальности таки присутствовали — например, гражданину Испании для пребывания во Франции требовалось соответствующее таможенное удостоверение, а такового у госпожи Дубровской и в помине не было. Так или иначе, участи посещения парижского обезьянника нам избежать не удалось, как бы не старались подкупить добропорядочного полицейского разными нечестивыми способами: от предложения отсыпать деньжат до приглашения просто присоединиться к распитию спиртного, но он таки был непреклонен. К моему удивлению, вместо какого-нибудь бело-сине-красного Ситроена с государственной символикой на ближайшей к Марсову полю нас ожидал целый автозак, наполовину заполненный мамкиными демонстрантами: три чернявеньких парня и четыре девчонки, одна из которых уже задремала в углу, предусмотрительно укутавшись цветастым флагом неизвестного мне происхождения, пока остальные весело улюлюкали, пели песни и снимали сторис с таким праведным восторгом, будто они этого задержания всю жизнь ждали. — О, — как только тяжёлые металлические двери с характерным грохотом отделили нас от белого света, ущемлённые по очередному параметру активисты оживились пуще прежнего, — привет новоприбывшим! Вот чего-чего, а встретить говорящего с жутким русским акцентом африканца в стенах французского автозака я ожидала меньше всего: парниша, сидевший у дальней стены, сиял как только что начищенный самовар, и меня такое поведение почему-то очень сильно напрягло. Собственно, это в очередной раз доказывает тот факт, что Франция со временем меняет людей очень сильно: в начале жизни здесь ты жалуешься на неприветливость местных жителей, а потом и сам таким становишься… А ведь пару лет назад я бы без лишних раздумий бросилась к русскоговорящему человеку в объятия, потому что французы на фоне наших лихих постсоветских граждан выглядели жутчайшими педантами. — Нифига себе, — Настя же возможности пообщаться не упустила и с ходу забалакала на своём родном, — вот это говорок у тебя, дружище. — Ничего себе, — на русском наш сокамерник заговорил уже на порядок забористее, а в глазах его загорелся таокй восторг, будто он Британскую королеву встретил, — Алексей, приятно познакомиться. Откуда будете? — Гомель, Беларусь, — Дубровская плюхнулась на свободное место с противоположной от нашего собрата по несчастью стороны металлической скамейки, — а ты? — Вот это дела, земляки, получается, — специфического вида белорусский Ванька ритмично хлопнул смуглыми ладонями по скрытым потёртыми джинсами коленям, — как звать? — Я Настя, это Нинка, — звезда артхаусного кино кивнула в мою сторону головой, — про рыжую не знаю, она не из нашей песочницы. — А, — рыжеволосая любительница приврать подала первые за прошедшие полчаса признаки жизни и тихонько, как мышка, тронула меня за рукав, — о чём они говорят? — О том, что одна несовершеннолетняя француженка врала до обеда, а в итоге у неё ещё и на ужин осталось. Разговаривать с ней у меня теперь и подавно не осталось никакого желания, хоть и вопросов немалое количество назрело, а ещё я очень сильно корила себя на то, что как школьница повелась на развод малолетней шантажистки и даже начала ей сочувствовать в какой-то мере. Безусловно, роль невинной овечки она играла безукоризненно, но меня, взрослую тётку, живущую в жестоком мире самостоятельности лет с четырнадцати, это ни коим образом не оправдывало. «Как ты вообще до своих лет дожила?» — в определённый момент спросит Макрон с такой интонацией, что в петлю залезть захочется, но это будет не скоро, а тогда я сидела в постепенно наполняющемся полит-активистами автозаке, грызла радушно протянутое внезапно объявившимся земляком печенье, размышляла о тщетности своего бытия, собственной придурковатости и недальновидности, абсолютно абстрагировавшись от сокамерников, которым Настя уже устроила полноценную концертную программу под звуки «Не валяй дурака, Америка», орущую из чьего-то телефона. — Ты чего такая грустная? — девушка, доселе дремавшая у стены, окинула меня сонным взглядом глаз цвета мутного хрусталя, — в первый раз загребли что ли? — Ну, что-то вроде того, — я как-то потерянно пожала плечами, сильнее укутываясь в тоненькое клетчатое пальто, потому что, несмотря на растущую в геометрической прогрессии наполненность сего прекрасного транспортного средства, с каждым открытием дверей становилось всё холоднее, — за что на этот раз пикетировали? — А пёс его знает, — девчонка прищурила правый глаз, сначала осмотрелась по сторонам, потом глянула на лежащий на собственных плечах флаг, — чёт зелёное, значит про экологию, наверное. — А, точно, — я понимающе покачала головой, потому что наконец вспомнила забавный факт — многие французы ходили на митинги и демонстрации «чисто по фану», чтобы нюхнуть пороху и лишний раз получить дозу адреналина, потому что иначе жизнь не мила будет, — просто ты с флагом, поэтому подумала, что ты знаешь… — Не, мне просто холодно стало в процессе, вот и отжала у кого-то, — взгляд у неё был настолько отсутствующий, что, с одной стороны, временами неловко становилось, а с другой даже завидно как-то, потому что такого уровня расслабленности мне в жизни не видать, — ты не переживай, до обеда максимум подержат и домой отпустят, им чисто для статистики нужно… Лора, кстати. — Очень приятно, — я протянула руку в приветственном жесте, — Нина. Давно сидите здесь? — Понятия не имею, меня как загребли, я вырубилась почти сразу. Есть зажигалка? Надо обязательно дунуть, потому что если не дунуть — никакого чуда не произойдёт... — Да, пожалуйста, — вот чего-чего, а по части испортить лёгкие у меня всегда во внутреннем кармане находилось, в отличии от хотя бы каких-то документов, — не уверена правда, что она жива. По шапке не надают за такое? — Всем всё равно, — Лора растянулась в кривой улыбке и показала знак мира двумя худощавыми пальцами, — с тобой поделиться? — Да, лишним не будет, — свою последнюю ментоловую я употребила за двадцать минут до появления господина полицейского, поэтому перспектива отравиться очередной дозой никотина в не самой приятной жизненной ситуации показалась мне крайне соблазнительной, — спасибо. Я и не поняла толком, откуда, но радушная арестантка вытащила криво скрученную папиросу в грязно-белой бумажке, и от этого совершенно не благородного цвета у меня в голове мелькнули детские флешбеки о родительских друзьях-пропитушках, собиравших бычки неподалёку от печально известного мне «Привоза». — Что смотришь так? Косяк ни разу в жизни не видела? — Лора вскинула брови, поджигая зажатую между бледными губами самокрутку, — на, сделай пару тяг, стены полетят. Лора сделала первую затяжку, за ней вторую, и лицо её приобрело такой расслабленный вид, что мне даже завидно стало, и мертвенная тяжесть, которую я носила в сердце не первую неделю, внезапно сменилась каким-то непонятным жгучим желанием наконец расслабиться, уйти от насущных проблем куда-нибудь в другой мир, подальше от всех этих дворцовых интриг и «Этюдов в Елисейских тонах». Почти все рано или поздно приходят к этому, наверное. Тем более, от одного косяка точно не подсядешь. Не подсядешь ведь? Не знаю, чем думала тогда, но всё же приняла любезно протянутую дрожащими пальцами самокрутку и сделала первую сильную затяжку: в первые минуты я не чувствовала никаких отличий от обычных сигарет, кроме едкого травяного привкуса на языке и возникшей из неоткуда жажды, а потом картинка перед глазами стала такой яркой и резкой, будто на неё наложили фильтр из Инстаграм. По всему телу постепенно разливалась приятная истома, сравнимая с той, что приходит после яркого оргазма, а веки, напротив, вдруг стали свинцовыми и никак не хотели полностью подниматься, но это даже приятным в какой-то мере казалось, потому что пробивающийся сквозь решётчатое окно фонарные лучи наконец перестали резать глаза и отчего-то казались теперь очень мягкими и тёплыми, точно плавленый сыр. — Ну что, — после второй затяжки Лора вновь протянула ко мне руки, дабы забрать чудодейственное средство от всех жизненных невзгод, и этот жест показался мне каким-то издевательски медленным, точно в замедленной съёмке, — ништяк? — Ништяк… Единственное, что я смогла сделать тогда, это запрокинуть голову и весело хохотнуть от того, насколько лёгким стало искорёженное бесконечными переживаниями сознание: с каждой новой затяжкой я улетала всё дальше от прокуренного автозака с активистами, орущими разные культурные и не очень песни на всех языках мира, от дергающей меня за локоть Айседоры… Или как там эту малолетнюю зовут на самом деле? И я бы и дальше плавала в этом бесконечном море, напоминавшем тёплый сахарный сироп, но в определённый момент, не знаю после какой по счёту затяжки, мне почему-то показалось, что всё это когда-то было: и приятное чувство полёта, и лёгкость в пустой голове, и некогда режущий глаза свет, ставший вдруг очаровательно нежным и почему-то сладким на вкус, будто эти лучи не просто падали на лицо, а таяли на языке клочком сладкой ваты. — Ты совсем больная что ли? — из раздумий меня выдернули цепкие пальцы, обхватившие мою нижнюю челюсть, и я растянулась в кривой улыбке, не содержавшей никаких мыслительных функций, — Ни-и-ина… Не знаю, сколько времени мне понадобилось, чтобы узнать в любительнице распускать свои шаловливые ручки подругу детства, но по ощущениям всматривалась в её не шибко довольное лицо я целую вечность. Зато отметила для себя, что у неё очень красивые серо-зелёные глаза, при скудном освещении напоминающие две спелые оливки. — Оливки, — я глупо гыгыкнула, в ответ обхватывая её лицо своими ледяными ладонями, — Эль так любит оливки… А я его. И оливки тоже. — Какие оливки? — Дубровская скривилась и смахнула мои руки со своего лица одним резким движением, — Педро нас обеих угандошит, к гадалке не ходи… Голос её будто звучал сквозь толщу воды, и вообще казалось, что я нахожусь под каким-то куполом из мутного стекла, надёжно огороженная им от всех мирских бед и забот, которые бились в него точно безмозглые аквариумные рыбы, что пытаются цапнуть дразнящего их человека за палец. — Педро… Перед глазами, точно в сломанном советском телевизоре, замелькали нарушаемые белой рябью картинки, которые доселе были покрыты толстым слоем тумана и мешались с другими, похожими, но если бы воспоминания можно было потрогать — вторые бы точно показались гладкими, отполированными и какими-то чересчур выверенными. Эти же показались мне чем-то очень знакомым, хоть и ощущалось всё так, будто смотрю на них со стороны — сижу на столе в этом чёртовом платье от Burberry, испанский премьер курит и болтает что-то на своём, трётся рядом, непозволительно близко. Потом хватает за голые колени, лезет своими отвратительными руками под сетчатую юбку, покрытую шершавыми блёстками. Я ведь просила. Умоляла даже, наверное. Просила, чтобы убрал руки, чтобы не трогал меня и отпустил, но вместо этого получила лишь скрученные за спиной руки и удар подбородком о дубовый письменный стол. И в трезвом уме от таких флешбеков меня бы точно хватила очередная паничка, но вместо этого я будто смотрела на всё это со стороны с каким-то непонятным отдалённым сочувствием, с каким наблюдают за несчастной героиней среднестатистической мелодрамы с остро-социальным подтекстом: в светловолосой девушке, всхлипывающей от боли и бессилия, я видела кого угодно, но не себя, и от этого всё вокруг ещё больше походило на кромешный бред. Может, это всё воспалённое наркотой сознание искорёжило и по-своему сложило паззл, детали которого безвозвратно потерялись в самом начале моей дурацкой около-политической карьеры? Не то что бы мне хотелось знать ответ на этот вопрос, но каждый раз, когда я отвлекалась от рассматривания пуговиц на настиной одежде, я возвращалась к чёртовым обрывкам воспоминаний, а потом снова и снова трактовала их по-новому, будто пересматривала любимый фильм в тысячный раз и анализировала каждый его кадр. Мало-мальски вернулась в чувства я только в тот момент, когда один из полицейских буквально пинком под задницу вытолкнул меня из душного грузовика на свежий воздух: чувство эйфории сменилось резкой тошнотой, а на смену просмотру «пьесы» эротического содержания с удивительно похожей на меня главной героиней пришла серая реальность, от которой теперь очень сильно болела голова и на душе как-то тяжко становилось от такой простоты и занудности. — Ещё и накурились, — полицейский небрежно толкнул меня в спину, и я едва не улетела носом вперёд, потому что ноги держать меня категорически не хотели, — ну ничего, в камере выветритесь все, оппозиционеры доморощенные. В участке всех утрамбовали в одну небольшую камеру, где я сразу же плюхнулась задницей на пол, в попытках хоть как-то утихомирить не на шутку разбушевавшиеся желудочные спазмы вкупе с адовым головокружением, но всё было тщетно. Но были у этого состояния хоть и сомнительные, но всё же плюсы — болевые ощущения с каждой минутой спускали меня с небес на землю, и со временем я даже начала примерно понимать, что вокруг происходит. — Как ты себя чувствуешь? Рыжеволосая интриганка, судя по всему, после обнаружения моей досадной проблемы не отходила от меня ни на шаг, а Настя в это время непозволительно громко качала права и, судя по активным телодвижениям, всеми силами пыталась выдрать гремящую на всю округу решётку с корнями. — Посредственно, — я ухватилась за пульсирующую голову двумя ладонями и вдруг осознала, что лежу у Айседоры на коленях, — но без малолетних балаболов разберусь. — Мне правда очень стыдно, но я как-нибудь потом всё объясню. За нами приедут скоро, так что… Приходи в себя как-нибудь. Несовершеннолетняя гражданка, настоящего имени которой я на тот момент не посчитавшая нужным запомнить, смотрела на меня глазами побитой собаки и аккуратно поглаживала по взмокшим от напряжения волосам. Ощущение было такое, будто всё тело свинцовым стало, и, справедливости ради, в этом состоянии очень хорошо узнавалось утро после садовой вечеринки с Бурбонами, и обозначать это могло лишь одно — испанский утырок действительно напичкал меня какой-то дурью, а потом… Истина всплыла донельзя нелепо, всё это казалось каким-то абсурдным сном, потому что все вот эти вот подмены воспоминаний из-за наркоты случаются только в фильмах про шпионах, но никак уж не в реальной жизни. И хотя прошло с того трижды проклятого вечера приличное количество времени, это отвратительное чувство отвращения к самой себе никуда не делось, сколько бы я не пыталась внушить себе собственную невиновность в произошедшем. — Мадемуазель Камил, — улюлюканье толпы любителей побуянить посреди ночи прервал уверенный мужской голос с удивительно вежливой интонацией, источником которого оказался почему-то до жути знакомый мне лысоватый мужчина, — мадам ожидает Вас снаружи, собирайтесь. Пока мы двигались по длинным коридорам с высокими потолками на свет божий, львиная доля сотрудников провожала нас не то испуганными, не то презрительными взглядами, и меня это очень сильно напрягало, в то время как эта самая загадочная «мадемуазель Камил» двигалась следом за откосившим нас бугаем с виновато опущенной головой, будто впереди её ожидало что-то пострашнее недовольных полицейских рож, и я тогда даже представить себе не могла, насколько дебильный сюжетный поворот предстоит узреть нашему невезучему трио. — Бабушка, привет, — тоненьким, совершенно нехарактерным для неё в обычное время голосом, пропищала рыжеволосая стервоза, нервно перебирая яркие кудри дрожащими пальцами, — ты только не ругайся… Возле чёрного Ситроена, одетая в спортивный костюм, с крайне недовольным лицом нас ожидала, мать её, БРИДЖИТ МАКРОН.