Этюд в Елисейских тонах

Признаться честно, когда я следом за черноглазой шииткой бежала вверх по крутым каменным ступенькам, по краям раскрошившимся от прожитых ими лет, беспечно верила и надеялась, что эта встреча привнесёт хотя бы толику ясности в этот безнадёжно свалявшийся клубок шерстяных ниток, по какой-то воистину зловещей иронии судьбы ставший моим жизненным путём… Однако загадочная мусульманка одним только взмахом своего нежно-розового балахона оставила за собой ещё больше вопросов, чем было доселе. И я, оставленная ей посреди пыльного облака, образовавшегося от активного хождения по обыкновенно пустовавшей комнатушке, ума приложить не могла, где же искать на всё это ответы — среди персидских песков абсолютно всё и вся, даже некогда хорошо знакомое в черте западноевропейских городов, казалось совершенно чуждым и каким-то даже зловещим, и кто уже разберёт, с чем всё это связано? Быть может, столь необычным образом сказывался на моём душевном состоянии общий иранский флёр? Пожалуй… Иногда Восток уж слишком тонкое дело. По словам Соазиг, самый верный эпитет его — сплетник. Здесь редко говорят правду в лицо: лучше на кухне, за свежезаваренным кофе с айвовым рахат-лукумом, вдали от обсуждаемой персоны. Попили, поели, промыли как следует всем косточки и разошлись. Всё! День прожит не зря. — Хасан, — на поиски охранника у меня не ушло много времени, но появлению его чернявой физиономии в поле своего зрения я почему-то обрадовалась, точно матери родной, — ты сильно занят сейчас? — Сильно. Немногословный охранник, державший в огромных ладонях массивную папку, обогнул меня с правой стороны, и мне по началу даже в какой-то мере обидно стало от столь пренебрежительного отношения, пока не вспомнила одну простую истину — в почёте я у него находилась исключительно с руки начальственной, и стоило Макрону пропасть с горизонта, я становилась обычным сотрудником президентской админки, точно таким же, как и сам начальник дворцовой охраны. — Случилось что? — Нет, — развернувшись на пятках, я посеменила следом, едва поспевая за его широченными шагами, — просто хотела попрос… — Других можно попросить? Я занят. Молча кивнув, я наконец оставила свои тщетные попытки вымолить из иранского мигранта хоть каплю помощи в выяснении, чего же от меня хотела странная барышня в парандже, и замерла на месте — нечто необъяснимое изнутри непрозрачно намекало, что именно сейчас нужно затаиться и не попадаться лишний раз на глаза со своими скандальными расследованиями аки «Тайны мира с Анной Чапман», пока не схлопотала по своему длинному носу, так и тянувшемуся куда не просят абсолютно каждый раз, когда в поле зрения случалось что-то неординарное. Однако, так или иначе, неудержимый авантюризм, разгоравшийся во мне с каждым часом пребывания в стенах обители иранского аятоллы, где даже мелкая настенная фреска могла скрывать в себе особый, пронесённый сквозь века религиозный мотив, отпускать меня упорно не хотел, и бедовый мой нос потянулся уже в другом направлении — несмотря на привычную немногословность, Хасан выглядел чрезмерно раздражённым для человека, вернувшегося на историческую Родину, о которой во Франции отзывался весьма тепло, иной раз, со слов президента, даже делился тёплыми воспоминаниями из своего хоть и голодного, но всё же по-своему светлого детства. Всё это вызывало во мне неудержимое желание проследить, куда он так торопится и чем же столь сильно раздосадован: когда начальник президентской охраны скрылся за ближайшим поворотом, я тихонько, точно полевая мышь, скользнула следом, и «салки» эти продолжились до тех пор, пока не скрипнула деревянная дверь неподалёку от комнаты, в которой разместили меня саму. Вероятно, пошёл в комнату Бриджит, и это вполне ожидаемо… Может, дурное расположение духа как раз связано с её здоровьем, в последнее время оставлявшем желать лучшего? Не исключено, но что-то всё же не давало покоя, поэтому, когда иранец скрылся за дверью, я проскользнула в конец коридора и скрылась за тяжёлой парчовой шторой, края которой так удачно расположились едва не у самого дверного косяка; сама дверь, пережившая не один десятой лет, уже рассохлась до такой степени, что даже с моим не шибко острым зрением при должном усилии можно было разглядеть, чем же заняты мелькавшие по комнате силуэты. — Сукин сын, — найдя для себя удобное положение, я полностью сосредоточилась на разносившихся из щелей звуков, и судя по голосу, Первая леди явно была чем-то глубоко раздосадована, — обманывать меня, после того, что я для него сделала… Ты только послушай! — Мадам, — Хасан же, отчего-то сидевший на полу, у самых её ног, возмущений её явно не разделял, — я и так уже знаю слишком много лишнего… — Нет уж, ты слушай, — пластиковая папка с документами, доселе, вероятно, лежавшая у Бриджит в руках, звонко хлопнула по деревянному столу и, судя по звукам, благополучно улетела на пол, — кто сделал из этой свиньи человека?! Кто его сделал инвестиционным банкиром? Кто подобрал его, когда он был малолетним растяпой и сделал ему карьеру? Кто?! — Вы, мадам, — тяжко вздохнув, телохранитель поднялся на ноги, подобрал разбросанные по полу бумаги, а после вернулся на прежнее своё место, но сел в этот раз на порядок ближе — возможно, даже касаясь колен президентской супруги щекой, поросшей густой иссиня-чёрной бородой, — отпустили бы его на все четыре стороны давно… — Отпустить? Да никогда в жизни, — ладонь её опустилась куда-то в район колена, но что-то мне подсказывало, что не попадавшая в поле зрения конечность теперь покоилась на коротко подстриженных мужских волосах, — ему без меня не обойтись… Шлюх разных вокруг много, а я одна, нагуляется. Щёки вдруг загорелись адским пламенем, и от такого поворота событий у меня, кажется, потемнело в глазах — мир вокруг будто сжался в плотный комок, облепивший меня, точно жёсткий кусок принтерной бумаги; ощущение было такое, словно от такой простой истины, что и без того была понятна всему нашему окружению, я провалилась в ледяную прорубь, и от колючего холода теперь было ни вдохнуть, ни выдохнуть. Она всё знает. В чувства я пришла лишь в тот момент, когда в уши ударил звонкий цокот каблуков, приближавшихся к выходу из комнаты — не уверенная в надёжности своего укрытия, я плотно вжалась в стену, попутно проклиная пыльную парчу, которую, кажется, стирали в последний раз в прошлом веке, но всё, к счастью, обошлось. Вопреки законам детективного жанра, дурацкого «чиха» в самый неудачный момент не случилось, зато Бриджит с Хасаном ошибку совершили фатальную — дверь за собой закрывать не стали, будто нарочно соблазняя меня зайти и посмотреть, что же за документы смогли так раздосадовать Первую леди. На размышления времени не оставалось, действовать нужно было здесь и сейчас — либо удовлетворить свой интерес, рискнув собственной репутацией и худыми остатками доверия президентской супруги, либо же слиться восвояси и сделать вид, будто ничего и не было. Соблазн оказался на порядок сильнее здравого смысла, и я, недолго думая, шмыгнула за тяжёлую, потрёпанную временем дверь, умело вырезанную из красного дерева. Помещение, как оказалось при ближайшем рассмотрении, от моей комнаты мало чем отличалось — возможно, чуть больше и светлее, но это уже детали, на рассмотрение которых времени не оставалось. Истинная цель моего незаконного визита расположилась на длинном столе: сваленные в кучу бумаги, разбросанные по всей гладкой поверхности столешницы, не сулили мне ничего хорошего, но глаза сами забегали по ровным печатным строчкам — большая часть из них не несла для меня никакого содержательного смысла, и я, признаться честно, уже было задумалась о том, что все эти бесценные письмена не имеют ко мне никакого отношения, пока… Пока не наткнулась на интересного содержания договор «купли-продажи», вероятно, именно тот, что Макрон так упорно искал вчера в своём бортовом кабинете. — Сколько?.. Невольно вырвавшееся изо рта слово заставило тут же зажать рот ладонью, дабы не накликать ненароком какую беду на себя, но цифры в договори мелькали действительно неутешительные — столько квартиры не стоят даже с видом на Эйфелеву башню, а уж моя однушка на окраине Латинского квартала и подавно, но на подробные разбирательства времени не оставалось — чутьё подсказывало, что отлучились они ненадолго, и опасения мои подтвердили тяжёлые шаги, неутешительно разносившиеся из коридора. Паника охватила с головой, и я сама уже не помню, как умудрилась спрятать кипу бумаг под кофту и выскользнуть на балкон так резво, будто за мной гнался, как минимум, ангарский маньяк, но в чувства пришла лишь после того, как полной грудью вдохнула свежий уличный воздух, отдававшийся в носу чем-то фруктовым. Радоваться, однако, было нечему — балкон на втором этаже неутешительно возвышался над внутренним двором, где раскинулся сверкавший своей лазурно-голубой водой бассейн, и деваться было абсолютно некуда: до соседнего балкона преодолеть расстояние возможным мне не представлялось, а вниз прыгать и подавно значило стопроцентно переломать себе ноги. Господи… Вот почему ты, идиотка, каждый раз попадаешь в такие идиотские ситуации? Почему у всех всё нормально, а у тебя через известный вегетативный орган? Может, проклял кто? Или в детстве головой слишком сильно ударили? Ответа на все эти найти мне было не дано, поэтому я лишь притаилась в уголке просторной лоджии в тщетных попытках успокоить себя тем, что рано или поздно они снова сольются восвояси, и вот тогда-то я вырвусь из своей рукотворной ловушки. Возвращаясь к мирскому… Звуки из покоев раздавались сомнительные, и я с трудом различала их происхождение, а когда наконец различила — глаза едва не полезли на лоб, и единственное, чего мне в тот момент хотелось, так это с треском провалиться сквозь землю. Либо, как вариант, уехать в Таиланд, сменить имя, сделать пластику всего и больше никогда не связываться с этой чёртовой семейкой, потому что до полного счастья мне тогда осталось лишь подтверждение желтушных слухов о том, что и сам президент на досуге развлекается с начальником своей службы безопасности… Жуть. — Так, ладно, — абстрагироваться было не так просто, как хотелось бы, но судьба выбора мне не предоставляла в принципе, — что тут у нас… Документ, изрядно помявшийся в ходе транспортировки, казался в свете закатного солнца таким белым, что вырвиглазно-чёрные буквы скакали перед глазами мелкими блошками, и голова от этого зрелища начинала ныть как от теплового удара. Не знаю, сколько времени прошло, пока я щурилась в попытках сложить тайные письмена в слова, но итог у всего этого оказался весьма однозначный — дебит с кредитом очевидно не сходился, и наиболее весомым доказательством на то был точный адрес приобретённой недвижимости. Княжество Монако, р-н Монте-Карло, авеню Уинстона Черчилля… Не припомню, чтобы Макрон говорил хоть слово о желании приобрести мне недвижимость где-нибудь на Лазурном берегу, но зная его непредсказуемую филантропическую сущность удивляло даже не это. Удивлял тот факт, что в нижнем углу, как и полагается, растянулась моя подпись с короткой расшифровкой, выведенной от руки настолько умело, что я бы и сама в жизни не отличила этот почерк от своего. Вопросов с каждым днём назревало кратно больше, чем ответов… Да и, если говорить начистоту, ответы полученные вполне себе можно умножить на ноль, потому что грош им цена была: уклончивые и оставлявшие за собой очередную тайну за семью замками, они не несли в себе никакого качественного смысла и со стороны выглядели исключительно как попытка отмахнуться от приставучего ребёнка, докучающего подвыпивших за столом взрослых. Второй мыслью, пришедшей в голову, стала мысль о президентский доходах: не думаю, что с известной всей Франции зарплаты реально накопить лишние десяток-другой у.е., недвижимость с которого можно без лишних разговоров переписать на, по большому счёту, постороннюю девку с нестабильным заработком и двумя гражданствами. Не могу сказать, что факт коррупции в госструктурах для меня, человека с постсоветского пространства, была чем-то удивительным, но… Если честно, Макрон казался мне человеком до мозга костей справедливым и честным, а тут что-то не сходится. С другой стороны, как гласит народная мудрость: «пока на Востоке за воровство отрубали руку, все благополучно воровали на Западе»… И не нужно быть специалистом в сфере политологии, чтобы сложить два плюс два и понять, что бывший сотрудник банка Ротшильдов, именуемый особо рьяными католиками змеем-искусителем, чисто в теории не мог быть чистым на руку. — Чего сидим? — из размышлений меня вырвал уже знакомый девичий голос, и только появления Азаде мне до полного счастья не хватало, — начальство караулишь? — Опять ты? — глаза как-то сами собой укатились на лоб, и только после этого я принялась оглядываться по сторонам в поисках черноглазой бестии, бесконечно наводившей тень на плетень, — как чёрт из табакерки… — Грубо, — интриганку я нашла на соседнем балконе, одетую уже в совсем иной наряд, на сей раз коричнево-бежевый, расшитый золотыми вензелями по всей длине подола, — классно на вас, европейцев, действуют ориентальный колорит в сочетании с лёгким флёром тайны… Вы прямо цепенеете от восторга. Помочь тебе, может? — И как же ты мне поможешь? — спрятав договор обратно в лифчик, повидавший за время нашего с президентом совместного времяпрепровождения много инородных предметов, я развернулась к источнику звука лицом, постоянно озираясь по сторонам, дабы случайно не спалиться перед предававшейся плотским утехам начальницей, — расскажешь обо мне всей округе? — Tavuğum, если ты будешь так громко разговаривать, — Азаде с плохо скрываемым ехидством сложила руки на парапете, — вся округа узнает о тебе без моей помощи… Так что? Сама справишься? — Нет, — выбирать мне не приходилось, поэтому помощь от персидской стервозы оказалась очень кстати, — не справлюсь. Помоги. — А волшебное слово? — Сдам тебя уже ТВОЕМУ начальству с потрохами, — склонив голову к плечу, я всё же решила принять эту игру, чтобы Азаде окончательно не обольстилась, — подходит? — У вас в Европе все такие язвы? — мусульманка, конечно, для виду повозмущалась и состроила недовольный лик, но на помощь бросилась незамедлительно: сходу в меня полетела серьёзная такая верёвка, по структуре своей напоминавшая физкультурный канат, — привязывай покрепче и спускайся, я побежала вниз, буду тебя ловить. Бай-бай, tavuğum! Когда последний мой шанс на спасение, взмахнув расшитой золотом юбкой, скрылась из поля зрения, я принялась выполнять полученные ранее инструкции. Верёвка была противно шершавая, и, судя по тому, что уже в процессе вязания узлов я едва не стёрла о неё руки, спуск вниз не окажется простым, однако, опять же, выбирать не приходилось, поэтому, как только моя нерадивая подельница снова появилась на горизонте, я, отбросив лишние размышления, ринулась вниз. — Живая? Пока добралась до земли, с меня уже успело сойти семь потов, зато руки, хоть и ходили ходуном, но всё же остались в добром здравии — ожогов не осталось, а это самое главное, потому что руки, как бы то не звучало, были, есть и будут главным моим добытчиком, во всех смыслах сего прекрасного фразеологизма. Очень хорошо помню фразу своего дорогого профессора из Академии: «руки нужно беречь, бейся лучше головой», но это так… К слову. — Спасибо, — вторая проблема, образовавшаяся буквально из воздуха, застигла меня врасплох, и мне вдруг очень сильно захотелось залепить себе смачный фейспалм, — а… Что теперь с верёвкой этой делать? — Не парься, — Азаде же моих тревог не разделяла и лишь флегматично отмахнулась, — убираться пойду — отвяжу, не думаю, что сейчас кто-то побежит проверять. — Так ты горничная? — с трудом сдержав язвительную усмешку, я растянулась в ехидной, воистину еврейской, ухмылке, — а понтов-то… Будто Валиде какая-нибудь местная. — Нужно было тебя там оставить, — сей досадный факт мусульманку однозначно задел, и у меня внутри поселилось какое-то победное ликование, — за тобой должок, tavuğum… — Сколько? — кто бы сомневался, что эта мымра кому-нибудь в этой жизни может помочь бесплатно, — но у меня только евро, учти. — Пф, — Азаде театрально всплеснула руками и закатила глаза так, будто я ей упавшую на пол конфету в качестве благодарности за своевременную помощь предложила, — капиталисты проклятые… Думаешь, мне нужны твои грязные бумажки? — А что тебе нужно? — теперь уже пришла моя очередь фыркать, — натурой не предлагать, грешно. — Я люблю раскрывать тайны, — в совершенно издевательской манере названная «курьерша» наклонилась над самым моим ухом, — поделишься со мной каким-нибудь секретом? — Мы с тобой знакомы без году неделю, — отступив в сторону, дабы избавить себя от этих её совершенно идиотских попыток сексуального давления, я показательно отвернулась в противоположную сторону, — и почему-то все вокруг раскрывают мои тайны раньше, чем я сама узнаю о них. — Ну ты подумай, — прохвостка весело подмигнула, — и не забудь про нашу встречу, я буду ждать… До скорого, tavuğum! Быть может, в этом и есть та самая мудрость Востока? Западный человек надеется, что существует какой-то секрет, который можно и нужно разгадать… Упорно задаётся разными вопросами, пытается найти хоть одну зацепку, подсказку, а Восток ему каждый раз отвечает одним и тем же: «а я че, знаю что ли? Я думал, ты расскажешь».