Только ты и я

9 января, воскресенье 12.43 После того, как они некоторое время назад закончили завтракать с поцелуями и хихиканьем, они приступили к работе и вместе стали убирать со стола, мыть посуду бок о бок. Вилле мыл, а Симон сушил посуду и ставил ее на место. Вилле закончил и откинулся на спинку стула, ожидая, пока Симон расставит последние вещи по местам. — Знаешь, когда ты обнял меня и поцеловал в шею незадолго до этого? — спрашивает Вилле у своего парня, который тоже прислонился к стойке рядом с ним. — Да? — подталкивает его Симон. Вилле подходит к Симону, кладет руки по бокам, держа его за талию. — Я чуть не облил себя кофе. Ты не можешь делать это без предупреждения, — продолжает с блеском в глазах. — Я понимаю, почему ты забыл имена своих рыб, — добавляет он с усмешкой. Симон не выглядит ошеломленным. Он кладет руки на талию своего парня, просто обнимая его. Он уже не так смущен этим. Пришло время отомстить. Он озорно смотрит на своего парня. — Как из зовут, а, скажи мне тогда, умник? Как будто ты способен слушать, что я говорю? — спрашивает он. Вилле слегка заикается. Он совсем не ожидал этого. — Они зовутся эмм… они… эмм. Ладно, я ничего не помню, даже одного, — хихикает он, целуя его. — Упс! — говорит он. Симон смеется над ним, качая головой. — Теперь ты потерял свои боеприпасы, больше не можешь смеяться надо мной по этому поводу, — говорит Симон. — Когда это я… — начинает говорить Вилле, но Симон перебивает его: — Я знаю, как ты вчера смотрел на аквариум. — Виноват, — и он совсем не выглядит виноватым. — Также, в отличие от тебя, я обнял тебя, потому что это должно было быть мягко и нежно. Я не думал, что ты пострадаешь. Это было около пяти секунд, — возражает Симон. — Да, именно так. Зачем тебе вообще это делать, если ты не собирался… — начинает спрашивать Вилле, но не может закончить свою мысль. — Что? — Я не знаю. Я не думал так далеко вперед. Я снова думал о том поцелуе. Мой мозг перестал работать, — Вилле усмехнулся. — Я знаю, что ты не можешь мыслить здраво рядом со мной, детка. — Вилле слишком ошеломлен, чтобы говорить. И от прозвища, и от нахальства Симона. — Видишь, что я сделал? — добавляет Симон, вызывающе поднимая брови. — Ты такой надоедливый, — хмыкает Вилле. — Тебе это нравится, — ухмыляется Симон. Симон берет своего парня за руку и ведет их в гостиную. Симон садится первым, притягивая Вилле к своей груди. Они закрывают глаза, просто наслаждаясь присутствием друг друга, благодарные за то, что могут просто слушать дыхание друг друга и знать, что они вместе. Некоторое время они молчат, потому что молчание не вызывает дискомфорта и неловкости. Вилле встает, чтобы пойти в комнату Симона, и возвращается со своим телефоном. Он оставил его на прикроватной тумбочке после того, как выключил. Он садится и начинает вертеть телефон в руках, при этом лицо его стоическое, не такое, как у Вилле, который, как замечает Симон, напряженно думает. Симон терпеливо ждет его, повернувшись лицом и телом к Вилле, а тот зеркально повторяет его позу. — Теперь я готов принять последствия. Я собираюсь поговорить со своей матерью о том, что теперь будет. Я удивлен, что она не послала никого убрать меня из твоего дома, но есть кое-что, что я должен тебе сказать, прежде чем мы встретимся с этим? — грустно улыбается Вилле. — Хорошо, — тепло говорит Саймон, побуждая его говорить. — Мне нужно… Нет, я должен тебе кое-что сказать. Я не хочу портить момент, но я знаю, что нет подходящего времени, чтобы сказать тебе это, и я действительно не хочу больше скрывать это от тебя. — В чем дело, Вилле? Ты меня пугаешь. — Я знаю, кто снимал видео, — говорит он. — Нас, — добавляет он, как будто это не очевидно. — Что? — восклицает Симон. — Да, я знаю, кто это. Я не мог сказать тебе раньше. Мне жаль. — Он звучит испуганно. — Кто это? Расскажи мне. Как…? Когда… — заикается Симон. — Фелис сказала мне. Я узнала за день до рождественской службы. Я не мог сказать тебе, потому что тогда в этом не было смысла, но сейчас мы собираемся вернуться в школу, и ты должен знать. Я не хочу, чтобы между нами что-то было, — сумел ответить он. — Скажи мне. Пожалуйста, — умоляет Симон. — Это было… Август, — говорит Вилле со слезами на глазах. — Что? — реагирует Симон, не находя слов. Он продолжает смотреть на Вилле, видя, что в его глазах стоят слезы. — Что значит, это Август? Я знаю, что он был засранцем, но это? … Это так отвратительно, — заканчивает он уже тише. — Да, — подтверждает Вилле. — Но это он. Я уверен. — Какого черта? Но разве он не… Разве он не твой двоюродный брат или что-то в этом роде? Я знаю, что я ему не нравлюсь, но он твой родственник. Как он может так поступать с тобой? Почему? Я не понимаю, — размышляет Симон вслух. — Я столкнулся с ним после того, как узнал. Он сказал, что ему жаль. Просто извинился. Никаких объяснений. Ты можешь в это поверить? Как будто небольшое извинение может вернуть то, что он сделал. С нами. — Голос Вилле немного дрожит, по его щекам бегут слезы. Симон вытирает слезы обеими руками, а затем держит руки Вилле на своих коленях. — Моя мать тоже знает об этом. Вообще-то, она знала раньше меня и ничего мне не сказала. — Вилле заставляет себя улыбнуться. И это грустно. Так грустно. Симон сжимает руки Вилле и начинает поглаживать его ладони большими пальцами, удерживая его взгляд. — Она сказала, что защищает меня, а не его. Она защищала только нашу репутацию, наше наследие. Я ей был безразличен. У нее хватило наглости упомянуть Эрика. Она защищала нашу репутацию, чтобы придать смерти Эрика смысл? Что за бред? После этого я повесил трубку. Мы действительно не разговаривали во время каникул, я как бы избегал ее. Но в итоге Августу все сошло с рук, а нам… тебе пришлось с этим столкнуться, а я не был достаточно храбр, чтобы быть рядом с тобой. Мне очень жаль. — Вилле начинает всхлипывать, по его щекам текут крупные жирные слезы. Он начинает отстраняться от его рук, разрывая их зрительный контакт. Только Саймон не дает ему этого сделать. Он держит Вилле за подбородок, заставляя его снова посмотреть на него своей рукой, другая все еще держит руку Вилле. — Эй, детка, посмотри на меня. Пожалуйста, просто посмотри на меня. — Вилле смотрит на него неуверенно, все еще напуганный. — Теперь все в порядке. Я не сержусь на тебя. Я никогда не злился, я знаю, что тебе было трудно выйти на свет. Но ты сделал это. Я так горжусь тобой. … Насчет Августа… Когда я… мы увидим его завтра, я не знаю, как я отреагирую, но мы разберемся с этим вместе. Хорошо? Вместе мы справимся с этим. — Хорошо, — говорит Вилле, а потом гримасничает. — А теперь ты меня утешаешь. Я должен утешать тебя. Тебе пришлось иметь дело со всем этим дерьмом. Я сделал все это для себя. Мне очень жаль, — продолжает он. — Это из-за меня. Он был тем, кого ты считал своим другом. Твоей матери не было рядом с тобой. Ты имеешь право быть расстроенным из-за этого. Тебе не нужно скрывать свои эмоции от меня? Кроме того, мы оба можем утешить друг друга. Это не обязательно должно быть так или иначе. Это не соревнование, — говорит Симон с грустной улыбкой. Грустно потому, что Вилле так строг к себе, а не потому, что он не имеет в виду то, что сказал. — Как ты на самом деле? — говорит Вилле с улыбкой. — Я очень рад, что встретил тебя. Ты — лучшее, что когда-либо случалось со мной. Мне очень жаль. Мне жаль, что я не могу быть таким для тебя, — заканчивает он. — Почему ты говоришь, что ты не такой для меня. Ты не можешь больше просить прощения и не можешь так говорить о моем парне. Понял? — бросает ему вызов Симон. — Да. Я понял, — говорит Вилле с серьезным выражением лица, явно стесняясь того, что Симон так его защищает. Даже от него самого, от его внутреннего смятения и его собственных демонов, нашептывающих ему… гм-м, не очень приятные вещи. Он может быть более открытым и говорить Саймону о многом, он поймет. Это просто немного трудно. Он не привык к этому. Хуже всего то, что я доверял Августу, потому что Эрик доверял ему. — Неужели мой старший брат настолько плохо разбирался в людях, что не смог разглядеть настоящего Августа? Или что-то случилось, что сделало его таким огромным засранцем, чтобы совершить что-то настолько больное? После утечки видео, после того, как Август сам слил его, я имею в виду, он пришел ко мне в комнату, принес мне еды, потому что, вы знаете, я не выходил из своей комнаты, я не хотел смотреть всем в глаза. Он сказал мне, что я не должен прятаться. Чтобы я шла к нему, если люди меня обижают. Я чувствую себя таким глупым и преданным, — рассказывает Вилле, его разговор время от времени прерывается его собственным горестным смехом. — На этот раз я действительно хочу ударить его, — говорит Симон, и Вилле озадаченно вскидывает брови. — Не сейчас, я расскажу тебе позже, — говорит он. Он усаживает их обратно на диван, направляя голову Вилле на свое плечо. — Но мне интересно, как он вообще оказался там, когда мы… ну, ты понимаешь? Как он начал нас записывать? Следил ли он за каждым нашим шагом? Зная теперь, что это был он, он был там, наблюдая за нами, у меня мурашки по коже. Это так жутко. Я не знаю, как встретиться с ним в школе. Нет, я не это имела в виду, перестань смотреть на меня так виновато. Он сделал это специально, он знал о нас с самого начала? Он часто портил наши отношения, почти каждое из них. Это так раздражало. — Портил наши отношения? — спрашивает Вилле, поднимая голову с плеча Симона, чтобы посмотреть на него. — Да, он всегда прерывал нас. Когда бы мы ни разговаривали или были вместе, он всегда появлялся из ниоткуда и все портил. Разве ты не понимал этого раньше? — спрашивает Симон. — Конечно, понимал. Я тоже злился. Я не думал, что ты тоже заметишь. — Не только у тебя была большая большая влюбленность, детка, — хихикает Симон. Наконец-то настоящий смех, музыка для ушей Вилле. — О, ты влюбился в меня? — поддразнивает Вилле. — Во-первых, я поцеловал тебя первым, а во-вторых, ты покраснел и даже не пытался отмахнуться, — решительно говорит Симон. — Я люблю тебя. Так сильно, — говорит Вилле. — Я тоже тебя люблю, — говорит Саймон в ответ. Конечно, любит. — Я никогда не устану слышать, как ты это говоришь, — говорит Вилле, когда они оба наклоняются, чтобы поцеловаться. Прошло слишком много времени с тех пор. Руки на щеках, глупые улыбки и все такое. Как обычно. — Знаешь, что странно и совсем не странно? — спрашивает Вилле после того, как они разрывают поцелуй. — Что? — удивляется Саймон. — Когда я целую тебя, кажется, что это в первый раз, но в то же время я целовал тебя всю свою жизнь, как будто это так нетронуто, но так знакомо, — говорит Вилле, погрузившись в свои мысли. — Это так чертовски пошловато. Кроме того, наш первый поцелуй был таким неловким, — не может не упомянуть Симон. — Нет, не был. Я люблю наш первый поцелуй, — защищаясь, говорит Вилле. — С каких пор ты стал таким неуклюжим? — поддразнивает его Симон. — Знаешь что, не отвечай на это. Сейчас ты вызываешь у меня секундное смущение. Как тогда, когда ты споткнулась после первого разговора со мной, — продолжает он. — Ты был таким милым и горячим. Идеальное сочетание, но не для моего благополучия, — говорит Вилле, поджав губы. — Ты можешь просто заткнуться на секунду? Боже мой, ты такой раздражающий, — говорит Симон, пряча лицо в плече Вилле. — Это ты так говоришь. — Вилле искренне смеется. — Однако ты не выглядишь ни капли раздраженным. Ты выглядишь так, будто притворяешься, что тебе это не нравится, только потому, что хочешь, чтобы я продолжал говорить тебе эти банальные вещи, — подчеркивает он. — Как ты можешь так хорошо меня читать? — говорит Симон в шутку. Он не шутит. — Любовь может заставить тебя сделать многое, mi amor, — заявляет Вилле. — Ты такой жалкий. Я тебя терпеть не могу. — Симон выходит из комнаты. — Ты никого не обманешь, детка, — кричит ему вслед Вилле, хихикая. Через пару минут он следует за ним на кухню. В этот момент он точно щенок. Симон кладет телефон в карман и теперь наполняет чайник водой и включает его. Он постукивает пальцами по столешнице. Он нервничает? Он получил сообщение или что-то еще? — Не хочешь травяного чая? — спрашивает он, заметив присутствие Вилле. Он даже не повернулся, чтобы увидеть его. — Да, конечно, — говорит Вилле, явно понимая, что что-то не так. — Кстати, где Сара? — пытается он сменить тему. Он уже собирался спросить его об этом. Лицо Симона немного тускнеет. Причина, по которой Симон нервничал, была связана с Сарой. Он чувствовал, что Сара не была его поклонницей, и они, вероятно, не проронили друг другу ни слова, хотя пару раз оказывались поблизости друг от друга. Вилле мысленно поздравляет себя, ударяя себя по лбу. — Фелис пригласила Сару в дом своей семьи. И других девушек тоже. Мэдисон тоже приехала раньше, кажется, из Нью-Йорка. Они хотели устроить девичник или, если быть точным, уикенд перед началом нового семестра, — отвечает Симон, его голос немного дрожит. Он занят тем, что достает кружки, наполняет их горячей водой и опускает в них чайные пакетики, ожидая, пока они заварятся. — Хорошо, понятно, — говорит Вилле. Через некоторое время он выбрасывает пакетики с чаем в мусорное ведро, берет кружки и ставит их на кухонный стол, который, как он замечает, находится напротив огромных окон без занавесок, выходящих на лицевую часть дома. Ему все равно, если кто-то пройдет мимо и увидит их. Саймон идет следом за ним. Он хотел дать ему немного времени, чтобы, вероятно, взять себя в руки. Они сидят за столом, медленно пьют, может быть, чтобы избежать разговоров. Вилле хочет расспросить его еще о чем-то, но не хочет давить на него, чтобы он заговорил. Он может сказать, что он рядом и готов его выслушать. В этом нет ничего плохого. — Ты можешь поговорить со мной. Если хочешь, — промурлыкал Вилле. — Я вижу, что у тебя что-то на уме. Ты всегда можешь поговорить со мной, и я всегда готов тебя выслушать, — пытается он подбодрить Симона. — Дело не в том, что я не хочу. Просто мы хорошо проводили время, и я немного испортил настроение, — говорит Симон, чувствуя себя маленьким. — Тебе не нужно скрывать свои эмоции от меня, — повторяет Вилле слова Симона с небольшой улыбкой, держа руку Симона на столе. Симон улыбается в ответ. — Эй, это моя фраза. Ты можешь придумать свои собственные заверения, — говорит он. Вилле ждет, пока он продолжит. — Есть кое-что, что меня беспокоит, да, и еще мне нужно кое о чем с тобой поговорить. Пусть все будет открыто. Тем не менее, это был эмоциональный день для тебя, так что я не хочу обременять тебя сейчас. — Ты не можешь обременять меня своими проблемами, Симон. Мы же не будем решать проблемы друг друга, как только расскажем о них. Мы не волшебники, но, может быть, мы можем помочь друг другу нести их, чтобы они не были такими тяжелыми. Это звучит банально, я знаю, что ты собирался это сказать. — Вилле одаривает его неуверенной улыбкой. — Нет, я не собирался этого говорить. Это мило. Ты милый. — Симон медленно сглатывает, а Вилле ждет. — Она поехала туда в пятницу утром. Она должна вернуться сегодня, вообще-то, она уже должна была быть здесь, потому что завтра в школу. Я точно не знаю. Я послал маме сообщение, слышала ли она что-нибудь о Саре. Она сказала, что Сара написала ей, что будет дома к вечеру или что-то в этом роде. Она не дала мне знать, а также не ответила мне на сообщение о нас. Я ожидал, что она скажет, что рада за меня. Наши отношения сейчас все еще немного натянуты. Она вела себя странно рядом со мной. Она как бы избегала меня во время праздника. Она вроде как чувствует себя виноватой, хотя это я начал снова встречаться с Мике. Мы отдалились друг от друга, раньше такого не было. Я чувствую, что мы отдаляемся друг от друга. Она изменилась после Хиллерски, как будто она совсем другой человек. Она также плохо относилась к маме, хотя та все делала для нас с Сарой. Я на год младше ее и всегда защищал ее от хулиганов, а когда она перешла в другую школу, я поехал за ней сюда, чтобы… — говорит ему Симон, но внезапно замолкает. Затем его глаза расширяются от осознания. — Не могу поверить, что я говорю о своих проблемах с сестрой, когда твой брат… — не закончил он. Он разочаровывается в себе. Он был таким эгоистом. — Эй, не делай этого. Ты можешь говорить со мной обо всем. Я потеряла брата, но это не значит, что ты не можешь говорить о своей сестре. Это было бы так несправедливо по отношению к тебе. Милый, ты можешь мне рассказать, правда. Я совсем не против. — Вилле хочет, чтобы он понял, кладет руку на колено Симона и нежно поглаживает его. — Да, тогда ладно. Может быть, ты расскажешь мне о своем брате позже, — говорит Симон, он такой ранимый. — Я был бы рад этому, — улыбается он. — Но не сейчас. — Хорошо. Когда захочешь. — Микке… Это тот человек, которого я видел в Лючии? — спрашивает Вилле. — Да. — Мы не говорили о твоем отце раньше. Я вроде как понял, что он — чувствительная тема. Я могу послушать, если ты хочешь поговорить о нем. Только без давления. — Я знаю. Я хочу рассказать тебе. — Ты уверен? Ты не обязан. — Да, я уверен. Я хочу. Он алкоголик и наркоман. Он говорит, что сейчас он чист, но на самом деле я не знаю. Мама очень старалась забрать нас от него, она очень много работала, чтобы построить для нас этот дом. Я чувствую себя неблагодарным. Он был дерьмовым отцом, особенно для Сары, но он все еще мой отец, понимаешь. Я просто хотел, чтобы он был в моей жизни. Мы потеряли связь. Мы переехали сюда, в этот дом, он не знает, где мы живем, я также думала, что он не знает, где мы учимся, я никогда не говорила ему об этом. Наверное, он узнал это из новостей или еще откуда-то. — Видя искаженное лицо Вилле, он добавляет: —Опять же, это не твоя вина. — Но это так. — Нет, ты НЕ виноват. Это не твоя вина, что Август записал нас и слил информацию. Также не твоя вина, что ты родился в королевской семье, и все знают тебя, а наши отношения попали в национальные новости. Мы разберемся с этим вместе. Тебе действительно нужно вбить это в свою не прошибаемую, красивую голову. — Хорошо, понял. У меня красивая голова. Саймон поднимает брови, бросая ему вызов. — Не увиливай. Я говорю серьезно. Я серьёзен. — Я знаю. Теперь я начинаю тебе верить. Как ты снова с ним связался? — Я начал встречаться с ним, когда попросил выпивку для твоего посвящения. — Почему? Ты даже не пьешь. — Откуда ты это знаешь? — Я просто… наблюдательный. — Однажды мы были на вечеринке, и я уже уходил, когда увидел тебя. — Тогда это значит, что я действительно хороший наблюдатель. — Точно так же, как ты «наблюдал», как я люблю свой кофе. — Тогда я не могу оторвать от тебя глаз. Теперь ты счастлив? — Да, очень. Август как бы намекнул, что собирается пригласить нас на вечеринку, только если я смогу купить выпивку. Кстати, если бы его не было, у нас бы не было никаких проблем. — Имя Августа оставляет кислый привкус во рту. — В любом случае, Сара очень хотела пойти, поэтому мне пришлось. Я хотел сделать это для нее. У нее не было друзей. Разве не иронично, что я связался с Микке ради нее, а она сейчас из-за этого на меня обижена? — смеется он. — Да, в некотором роде да, — серьезно говорит Вилле. Он не может не чувствовать себя немного разочарованным тем, что Симон пришел на его вечеринку ради Сары, но он старается не показывать этого, поскольку Симон делится с ним этой важной частью себя, что, как уверен Вилле, Симон делает нечасто. — Ты разочарован тем, что меня не было там, чтобы увидеть тебя? — смеется Симон, всегда видя его насквозь. — Да, вроде того. Я был настолько прозрачен? Прости. Вы говорили мне что-то грандиозное, а я… — Не надо. Все в порядке. К твоему сведению, я тоже был там, чтобы увидеть тебя. Это было не так уж бескорыстно, — говорит он. Это вызывает у него милую улыбку. Его придурковатый парень. — Ты был милым, когда пел мне песню, хотя ты полностью ее испортил. — Я бы никогда не смог так поступить, если бы не был пьян. А сейчас я чувствую себя очень глупо. Ты видел меня пьяным раза три или больше? Тебе тоже приходилось иметь дело со мной. Тебе неприятно, что я пью? — спрашивает Вилле. — Нет, мне не неприятно, и ты не мог этого знать, но… Но это действительно утомительно — заботиться о пьяных людях. И что еще важнее, я был так напуган той ночью, — говорит Симон. — Мне жаль. — Я знаю. — Это больше не повторится. — Ты можешь пить, о Боже! Я твой парень, а не сопровождающий. — Вилле краснеет от этого, но Симон приберегает это до другого раза, поскольку этот момент между ними все еще уязвим. — Но, может быть, не стоит так много пить до беспамятства, хорошо? — Хорошо. Я обещаю. — Хорошо. — Хорошо. Звонит Симона телефон, и это неизвестный номер.