Только ты и я

9 января, воскресенье / 11.11 Зимнее солнце светит в окна, освещая лицо Вилле золотым светом, заставляя Симона испытывать головокружение от счастья, что он рядом с ним, чувствуя такую благодарность за то, что он может видеть его в их пузыре, коконе безопасности. Симон уже некоторое время не спит, а смотрит на Вилле, оценивая его присутствие. Они и раньше просыпались в одной комнате, но это совсем другое ощущение. Теперь он уверен во многих вещах, в Вилле, в их отношениях. Он откидывает назад пряди перед лбом Вилле — тщетная попытка, потому что они падают на прежнее место. Это заставляет Симона улыбнуться. В любом случае, он никогда не устанет это делать. Эта мысль заставляет его улыбнуться еще шире. Вилле слегка шевелится, но не просыпается. Он устраивается на шее Симона, и тот чувствует его дыхание всем телом. Он не может не дрожать. — Ты смотришь, — сонно говорит Вилле, не открывая глаз. Проснуться рядом с Симоном — это как съесть мороженое в жаркий день, попробовать первую свежую клубнику в этом сезоне и принять теплый душ после долгого дня. Это сладко и уютно. — Нет, это не так, — возражает Симон. Еще одна тщетная попытка. — Определенно да. Я чувствую это, — говорит Вилле, голос немного приглушен, когда он сильнее прижимается к нему лицом. Тем не менее, он не делает никаких попыток встать, обнимая Симона еще крепче, чем раньше. Это заставляет Симона задуматься, не был ли он в прошлой жизни коалой. Еще одна улыбка ускользает от него, он не контролирует себя. — О, теперь ты можешь? — спрашивает Симон, пытаясь скрыть свою симпатию, но ему это не удается. Еще улыбка. — Да, я всегда чувствую твои глаза. Даже если ты находишься в другом конце комнаты, — искренне говорит Вилле. — Это нормально? — спрашивает он больше для себя, но Симон его слышит. — Я тоже это чувствую. Это естественно, мы же влюблены, — поддразнивает Симон. Он знает, что говорит серьезно. Вилле знает, что он это имеет в виду, потому прижимается мягким, затяжным поцелуем к его ключице. Его глаза все еще закрыты, он поглаживает талию Симона большим пальцем. Симон целует его голову и тихо говорит: — Эй, нам пора вставать. —Вилле не делает никакого движения, как и ожидал Симон. Он говорит: — Давай. Я умираю с голоду. Давай позавтракаем. — Я хочу еще поспать, — хнычет Вилле. — Давай, Вилле, я испеку блинчики. Я хочу чего-нибудь сладкого, — говорит Симон, думая, что это привлечет его внимание. — Но у тебя есть я. Я сладкий, — бормочет Вилле, ухмыляясь про себя. Симон улыбается самому себе, придумывая что-то новое. Если и это не сработает, то нет смысла пытаться. — Ну же, детка, — говорит он, прижимая еще один поцелуй к его голове. Это заставляет Вилле мгновенно открыть глаза и посмотреть на него, как олень, смотрящий на фары. Симон, честно говоря, гордится собой и с самодовольным лицом смотрит в широко раскрытые глаза Вилле. — Это нечестно говорит Вилле, — его голос больше не пропитан сном. — Что? — бесстрастно говорит Симон. — Ты знаешь что, — дуется он. — Ты сказал это, когда я не смотрел на тебя. — Что я сказал? Я не в курсе, — говорит Симон, слишком наслаждаясь собой. — Ты действительно собираешься заставить меня сказать это? — спрашивает Вилле, притворяясь раздраженным. — Я ничего не делаю, — говорит Симон невинно. Он и есть невинность. — Детка, — добавляет Симон после паузы. Вилле набрасывается на него с поцелуями, ложась на него сверху. Он целует его с таким голодом, как будто наконец-то дышит после долгого пребывания под водой. Он кладет обе руки на лицо Симона, поддерживая его. Симон тут же целует его в ответ, скрещивая руки на затылке Вилле. Вилле останавливается, чтобы перевести дыхание. — Доброе утро! — говорит он, глядя на Симона с влюбленной улыбкой. Симону кажется, что Вилле сочинил ему песню о любви или что-то в этом роде. «Он только что сказал «доброе утро», черт возьми. Успокойся», думает он. Симон говорит: — Доброе утро, детка, — и это получается более придыхательно, чем он хотел. На этот раз Вилле целует его дольше. Он более мягкий, более нежный, но и более сострадательный. Их поцелуи — это загадка, которая ждет разгадки, но на самом деле не нуждается в ней. На данный момент они в полном беспорядке. Они прекращают целоваться, чувствуя необходимость дать себе отдых, потому что поцелуи казались им марафоном. Они знают, как это звучит, дайте им передохнуть. Теперь они лежат на боку, причем Вилле на этот раз у стены кровати. Он тут же притягивает Симона к себе, положив руку ему на талию. Они, конечно, лежат лицом друг к другу. Это само собой разумеется, но все же. — С тобой так легко, — говорит Симон нахально. Вилле запускает пальцы в кудри Симона, массируя кожу головы, не разрывая зрительного контакта ни на секунду. — Неправда, — говорит он. Он дуется, по крайней мере, пытается, но его лицо выдает его. — Да, так и есть, — говорит Симон. — Помнишь, как только я сказал, что ты мне нравишься, ты набросился на меня? — смеется он. Это прекрасный смех. Звук, который он хочет слышать до конца жизни, звук, который он хочет похоронить в своем мозгу, спрятать в глубоких уголках себя и воспроизводить снова и снова, когда понадобится. Он все еще смеется, улыбаясь своей великолепной улыбкой, показывая идеальные белые зубы и улыбающиеся глаза. Вилле немного стесняется, не столько из-за того, что сказал Симон, сколько из-за своих мыслей о смехе Симона, который заслуживает поэмы или романа, которого он не знает. Он не возражает против замечания Симона, потому что он прав. Это определенно было то, что случилось тогда. — Как будто ты был другим, — говорит Вилле, пристально глядя на него. — Mi amor, — добавляет он. «Теперь моя очередь», — говорят его глаза. Он немного стеснялся, но, глядя на реакцию Симона, он понял, что это его очередь. Симон говорит: — У тебя отстойное произношение. — Правда? Твое лицо говорит мне совсем о другом. — Заткнись! Вилле заманчиво поднимает брови. Симон говорит: — Если ты скажешь «Я знаю один способ заткнуть меня» или еще какую-нибудь банальную хрень, мы расстаемся. — Вилле разражается смехом, потому что именно это он и собирался сказать. — А теперь вставай. Я приготовлю блинчики, и мы позавтракаем, — говорит он так, словно угрожает ему, и Вилле придется это вытерпеть. Это далеко не так. Симон перелезает через Вилле и умудряется встать. Он надевает желтую футболку и треники, которые находит на стуле. Он протягивает руку Вилле, что побуждает его наконец-то сдвинуться с места. Он также достает из комода пару треников и свежевыстиранную синюю футболку для Вилле. Он надевает их и идет вслед за Симоном на кухню. Симон начинает искать необходимые ингредиенты в холодильнике. — А на блины ты тоже намазываешь кетчуп? — хмыкает Вилле. Он стоит рядом с кухонным столом и внимательно наблюдает за Симоном. Симон кладет на стол яйца, молоко и муку. Он держит Вилле за талию, пока тот тянется к верхней полке, чтобы достать миску для смешивания. — Нет, конечно, не хочу. Это отвратительно. Почему у тебя вендетта против кетчупа? Я видел, как ты ел его на игре Рош, — возражает Симон. Вилле видит, что Симону трудно дотянуться до миски, поэтому он берет миску и протягивает ее Симону. Тот благодарит его, а Вилле отмахивается от него, говоря: — Дело не в том, что мне это не нравится. Это преступление — испортить пасту кетчупом, вот и все. Кроме того, я помню, как ты не притронулся к своему хот-догу в тот вечер. Ты нервничала из-за меня? — Заткнись! Боже мой! Ты невыносим, — говорит Симон, отодвигаясь от Вилле, чтобы взять венчик из ящика для посуды. Вилле трясется от смеха. Симон начинает смешивать ингредиенты, слушая смех своего парня, сосредоточившись на задаче в своих руках, возможно, больше, чем нужно. — Можешь налить еще немного молока, мне кажется, оно слишком густое. — Я думал, что ты будешь властным, я этого не ожидал, — говорит Вилле, наливая молоко. Он наливает его гораздо больше, чем нужно, заставляя Симона дважды взглянуть на него. Вилле понимает, что выглядит разочарованным. — Упс! — невинно говорит он, хлопая ресницами. Симон говорит: — Я больше разочарован собой, что доверил вам это, Ваше Королевское Высочество. Вилле отмахивается от него, прежде чем понимает, что его титул, капающий с губ Симона, теперь не звучит так неприятно для его ушей. — Нам нужно добавить еще муки. Этим можно накормить семью из четырех человек, — добавляет он. — Ты сказал, что умираешь от голода. Так что я не вижу здесь проблемы, — говорит Вилле, что на этот раз добавляет муку медленно, он не может позволить себе снова все испортить. — Ты идиот, — говорит Симон, целуя его в губы, и идет за сковородкой. Он включает плиту и нагревает сковороду. Он начинает наливать тесто на сковороду, создавая идеально круглые блинчики. Вилле внимательно наблюдает за ним, уткнувшись подбородком в его плечо, что очень удобно, но Симон волнуется. От этого у него немного слабеют колени. По крайней мере, на этот раз Вилле не обнимает его сзади, потому что это гарантировало бы подгоревшие блины и пожарную опасность. — Принеси мне тарелку, — приказывает он, переворачивая золотистые блинчики. Вилле как бы намекнул, что ожидает, что им будут командовать. Пусть будет так. — И еще, сделай нам кофе. — Вилле делает то, что ему сказали. Сначала он берет тарелку и ставит ее у плиты. Вилле идет наполнять кофеварку водой, кладет бумажный фильтр, наливает в нее кофе и запускает машину. Сердце Симона замирает в груди, когда он видит, как его парень готовит кофе. Дело, конечно, не в самом приготовлении кофе. Планка не так уж и низка, спасибо большое. Дело в том, что он делает это так, как будто делал уже тысячу раз, как будто знает, где что находится. Так же он чувствовал себя вчера за ужином, но это не останавливает мысли, проплывающие в его голове, когда он кладет тесто на сковороду, переворачивает их, когда они готовы, и убирает на тарелку. Повторяющееся движение. Они бросают друг на друга взгляды, а он продолжает думать: «Вилле здесь самое место, как будто он принадлежит этому дому». Этот дом, который его мама построила своим трудом, мать-одиночка с двумя детьми-подростками, переживающая развод, пытающаяся создать для них безопасное гнездышко. Он не чувствует, что Вилле не на своем месте. Ни на секунду. Это легкость, знакомость, безопасность и домашний уют, окутывающие их, как теплое одеяло в зимний день. «Зимний день, мы в январе», — думает он, смеясь про себя. Это даже не так смешно. Вилле недоуменно смотрит на него, когда Симон выключает плиту. Он украдкой целует его, а затем берет тарелку и ставит ее на стол. Он возвращается на кухню и видит, как Вилле достает из шкафа две кружки, одна из которых желтая, а другая голубая. Он обнимает его сзади и нежно целует в шею, пока Вилле наливает кофе в кружки. Это коротко, но этого достаточно. Пока достаточно. Он нарезает несколько фруктов и приносит на стол тарелку с фруктами и поднос со сладкими добавками. Вилле также приходит с кружками и садится за стол. Он протягивает Симону желтую кружку. Тот принимает ее, почти сразу же делает глоток, только сейчас понимая, что в его кофе добавлено молоко и немного сахара, как он и любит. Как Вилле это заметил? Он пил кофе всего несколько раз, когда завтракал в Форест Ридж. — Очень вкусно, — хмыкнул Симон, восхищенный вкусом. — Я всего лишь запустил кофеварку, Симон, — пытается посмеяться он. Симон решает не поднимать эту тему. Вилле тоже подносит синюю кружку к губам и делает глоток, наслаждаясь сильным вкусом. — Я уверен, что это было слишком сложно для твоих нежных королевских рук, детка. Я понимаю, — поддразнивает Симон. Теперь все стало проще и безопаснее для атмосферы. Вилле снова краснеет от ласки, но это прекрасная возможность поддразнить ее в ответ. — Заткнись! Мои руки могут делать и более сложные вещи, не волнуйся. Теперь, я думаю, ты прекрасно об этом осведомлен, — говорит он, делая еще один глоток и глядя прямо в глаза Симону, очень довольный собой. Симон несколько раз кашляет, он благодарен, что не пьет в данный момент. Дело в том, что это похоже на теннисный матч, ему это нравится, и они оба выигрывают. На этот раз Симон отбивается от него, а потом нагло подает Вилле сначала пару блинчиков, а потом себе. Вилле любовно качает головой. Он откусывает кусочек и стонет от вкуса. Звук нисколько не отвлекает Симона. — В отличие от кофе, это требует настоящих усилий и практики, и они потрясающие, — хвалит его Вилле. Симон робеет. В любом случае, у него всегда получалось лучше. — Спасибо, ты наверное, не заметил, но там есть секретный ингредиент, — говорит Симон, как будто делится секретом. Вилле смотрит на него, нахмурив брови, словно ожидая продолжения. — Я вложил в них свою любовь, — наконец говорит он. Вилле смотрит на него с недоумением, притягивает его к себе, притягивает к себе стул Симона, который, кстати, очень горячий, и целует его. Это так мило и нежно. Они отстраняются друг от друга и берут немного фруктов, варенья и меда на блины, кормя друг друга, как будто у них на тарелках не одно и то же. Они идиоты. И влюбленные.