Sex, Money, Feelings… Bondage?

Опьянение — добровольное сумасшествие, но иногда это просто необходимо, чтобы привести в порядок свои чувства.

###

Иногда выбирая один из двух противоположных концов, которые являются фундаментом целой персональной вселенной, легче всего отказаться от всего, нежели сделать этот чертовски сложный выбор. Не всем дано это предугадать: оба варианта, в конечном счете, окажутся неверными. Тэхен надеялся, что ему удастся избежать этого конфликта в своей голове. Он не хотел проблем тех масштабов, что превышали бы его ежедневную рутинную нервотрепку с закадычными и не всегда честными деловыми партнерами, особенно, когда мысленно приходил к пониманию, что единственный выбор, который может заставить его колебаться в не таком далеком будущем, как ему казалось поначалу, так или иначе, сосредоточивается в медленно назревающей, до безобразия непростой дилемме: деятельность синдиката или наличие в его собственности Чонгука. Две весомые половины его жизни: одна, в которую он вложил все свои силы и своеобразную любовь к властвованию, вторая — навязанная законами природы, однако достаточно быстро влившаяся в его довольно прозаическую обыденность. Тэхен не акцентировал свое внимание на том, что он привыкает, потому что сам Чонгук не желал делиться с ним даже самыми отдаленными размышлениями на этот счет. А Чонгуку было не до этого. Он, в принципе, думать головой не любил, демонстрируя ее наполненность пустяковой будничной мишурой и идиотскими проблемами, на уровне прагматичного нытья. Тэхен редко слышал от него что-то разумное на тему стремительной эскалации имеющейся истинности, которая приводила к постоянным междоусобным стычкам, и этому, на самом деле, находилось свое закономерное объяснение. Омеге было комфортно, исключая личную неприязнь, он действительно любил весь этот богатый уют, в котором ему позволяли обитать, однако один лишь уничижительный взгляд или грубое касание альфы было способно стереть подчистую эту отраду, навеянную окружающими его условиями богемной жизни, ради которой он пошел на соблазнение. Продлилось это правда недолго, и отношение Чонгука ко всему, что вызывало у него ликующий трепет, впоследствии кардинально изменилось. Жизнь синицы в облагороженной под ее нужды клетке стала его не устраивать. Тэхен пытался понять его логику, да вот только напрасно старался: ее также, как и выдуманного романтиками притяжения предначертанных душ, не существовало. Чонгук был прост, как британский пенни, — хотя и ему мог в чем-то уступать, — потому что в силу своей юношеской вульгарности и дурной поношенности, жил по бестолковым принципам, не заморачиваясь о том, что было важно, одновременно с тем пыжась над тем, что не имело смысла. Личные предпочтения омеги немного изменились. Редкие бокалы мартини, потертые сахарной пудрой и тягучим, сохраняющим свою тошнотворную приторность, ягодным сиропом, больше не удовлетворяли его запросы. На смену им явились прибывшие из-за границы лимитированные бутылки сорокаградусного Samuel Gelston’s, которые в полном своем объеме ушли на борьбу омеги с навязчивыми мыслями и болезненными воспоминаниями, в которых он увязал напрочь, поддаваясь соблазну беспробудной алкогольной зависимости. Тэхен, упуская из виду чужие кропотливые тщания, направленные на самоуничтожение, слишком занятый собственным бесценным детищем, не считал нужным останавливать его, потому что в доме, на удивление, стало тише, в кровати — мягче, а в сердце — спокойнее. Такого Чонгука не требовалось спасать, дабы сохранить хлипкий баланс, крах которого мог повлечь за собой куда более серьезные последствия. И повлек ведь. С громкими скандалами, истериками и ненавистью в неразборчивых на слух словах. Но со все тем же едва соображающим и отдаляющимся ото всех и вся неблагоразумным Чонгуком, что назло ему умышленно отравляя свою кровь повышенной концентрацией плохо усвояемого его организмом чистого этанола. Молчание и эмоциональные издержки привели его к краю отвесного обрыва, на котором омега, не определившись со своими желаниями, ощутил риск, боясь идти на попятную или шагать в разъедающую его глаза пустоту. Чонгук нашел свое спасение в ирландском виски, которое надежно разлучило его с расстроенным рассудком и стервозной сущностью, систематически изнывающей по своему альфе, что еще более странно, по его грубым прикосновениям и едким обидным словам. Это сводило его с ума долгие недели, плавно перетекшие в целый месяц, который он провел в осмеянном одиночестве: Тэхен не спешил бросаться ему на помощь, наблюдая за этим ненормальным похабством со стороны, изредка используя самое уязвимое его состояние во благо себе, чтобы удовлетворять свои потребности отзывчивым телом не всегда присутствующего в своем уме омеги. Вся недосказанность грозилась прорваться на поверхность, и это привело бы к неизбежно опасному столкновению в самый непредвиденный момент, потому что справляться с трезвым Чонгуком было нелегко, а с едва способным узнавать его в лицо сквозь завесу беспробудного небытия — сложнее и намного опаснее игры в русскую рулетку. Тэхен осознал это слишком поздно, чтобы успеть избежать напрасного кровопролития. •———• — Прекрати это. — Тэхен безапелляционно выдергивает бутылку из истощенных пальцев, встречаясь с сопротивлением дрожащих от легкого тремора рук. Ему плевать на некрасиво слезающий слоями перламутровый лак и убогий вид старого потертого маникюра, который омеге некогда было обновлять из-за вполне объективных причин, но его раздражает просочившийся за пределы просторного зала застоявшийся аромат виски, что полностью вытеснил собой сладкие нотки омежьего манящего флюида, которым еще недавно было помечено все локализованное квадратными метрами пространство его излюбленного пристанища. Запах Чонгука теперь горчит, сменив формулу одуряющего концентрата из-за присутствующего в крови алкоголя, вызывая отторжение у Тэхена, которому все это стало уже порядком надоедать. — Оставь меня в покое! — Чонгук вскрикивает на агрессивных, вполне несдержанных началах, метнув в его сторону размытый нетрезвым мерцанием, уничижительный взгляд, в котором нет просвета на сознательность, с отчаянием бросаясь вслед за отобранной у него бутылью, которую Тэхен предусмотрительно отставляет в сторону, подхватывая юношу под локоть, чтобы рывком поднять его непослушное тело из-за стола. — Я говорил тебе не заниматься этим у всех на виду? Какого черта ты пьешь эту дрянь средь бела дня за общим обеденным столом? — мужчина клацает стиснутыми из-за раздражения зубами, гаркая на омегу со скопившимся в нем ядом, не принимая во внимание расчет его допустимой дозы из-за злости на постыдную слабость, с которой омега не хотел бороться. Чонгук был пустышкой, он ею и остался. Только теперь еще и, ко всему прочему, никакой пользы для Тэхена и его бизнеса не приносит, целыми днями глотая бокал за бокалом, пахнущий лакомой карамелью, едва способный донести себя до кровати, чтобы, отключившись, нырять в тревожные кошмары. В таком виде он не мог находиться в кругу никогда не дремлющих иностранцев, отдающих предпочтение беспомощным и невменяемым давалкам. — Я смущаю тебя этим? В таком случае, тебе стоит оставить меня в покое, чтобы не ранить свою впечатлительную натуру. — Чонгук неразборчиво дерзит в ответ на замечание, испуская нахальное фырканье, столь громкое и нервическое, не действующее на мужчину, как попытка отвязаться от его долгожданного внимания, но одергиванию поддается, поднимаясь на едва не подкосившиеся от бессилия ноги, игнорируя шаткость своего критического положения. Тэхен его бесит: его зрелость и напускная статность, его успешность и безнаказанность, его повсеместная преимущественность и заоблачное самомнение, которое по сравнению с чонгуковым жалким существованием значит непомерно много для него самого и для окружающих его людей. Чонгук устал быть никем, и одновременно с этим стелиться под Тэхеном, как последняя низкосортная потаскуха. — Просто перестань ко мне лезть… — Если бы я не лез к тебе, ты бы здесь окончательно спился. Я не могу тебе этого позволить. — Тэхен перехватывает чужие ладони, потянувшиеся за отставленным бокалом со стекающими по его стенкам остатками осиленного с утра виски, в котором омега хочет утопить свое тупое уныние. Чонгук не смотрит ему в глаза, избегая его пристального внимания, пряча адекватность, которая зародилась слезливым блеском на поверхности его антрацитовых бездн, в ажурном рукаве небрежно сползающего с плеча коротенького пеньюара. Ему плохо здесь, будет плохо вдали отсюда, он так устал от этой безысходности, желая всего лишь отыскать свое комфортное место в этом несправедливом мире. И ему плевать, рядом с Тэхеном или без него, он хочет забыться, обнулиться, очиститься и… перестать чувствовать себя неполноценным. — Не нужна мне твоя помощь. — омега огрызается сквозь зубы на источник своих страданий, вырываясь из рук, крепко захвативших его верткие запястья, чтобы отойти от альфы, чувствуя визг безмозглой сущности в своей голове, умоляющей сдаться Тэхену без сопротивления: просто быть тем, кем он есть, послушно раздвигая ноги, получая в знак благодарности симпатию и дорогостоящие подарки. Вот только не ей, суке, приходится испытывать оскорбительную грубость и противную небрежность мужчины на себе, а Чонгуку, который этого совсем не заслужил. — Прекрати этот балаган. — Тэхен повышает интонацию режущего баритона, смерив его тяжестью требовательного взгляда, порицающего чужие истерические припадки. Чонгук сотрясается в безотчетном мандраже, вздрагивая из-за громогласного говора разгневанного альфы, но упираться чужим рукам не перестает, даже, когда эти самые руки смыкают свои пальцы на его шее, потянув на себя, чтобы заставить омегу покорно взглянуть в червоточины недовольного его выходками мужчины, впервые за долгое время. — Посмотри, во что ты превратился! Стоило мне дать тебе волю в выборе, как ты сразу же растворил свой бесполезный ум в неисчислимых литрах виски. Чонгука трясет от укора, просочившегося в секущую наживо по больному тираду Тэхена, которой он надеялся дозваться до омежьего пропитого наглухо сознания. Альфа не щадил его ни словами, ни действиями, когда грубо указывал на недостатки и жестоко измывался над ним в кровати, не встречаясь с положенным сопротивлением. Чонгук воспринимал это, как должное, потому что получал, своего рода, компенсацию, вполне себе материальную, но она не покрыла брешь, образованную в его угнетенном достоинстве. Омега жил относительно хорошо до встречи с ним, почти отмылся от того клейма, которое обрел на своей первой зазорной работе. Тэхен пришел и напомнил, восстановил из пепла всеми усилиями забытое «Chérie», что было для него позором, и окунул в давно унявшиеся чувства, заставив его пройти через это снова. — Что ты хочешь от меня? — Чонгук звучит отчаянно, немного невнятно из-за заплетающегося языка. У него размытый, не воспринимающий действительность взгляд и слабость во всем теле. Присуствие Тэхена, его запах, притягательность для омежьей сущности и грозность, обволакивающая омегу бессознательной дрожью перед его силой, очень сильно бьют именно по выносливости и терпению Чонгука, которые исчерпаны, благодаря его любви к сорокаградусному виски. — Для начала протрезвей, а потом уже поговорим. — Тэхен, не желая больше пытаться до него достучаться, цепко перехватывает одно из запястий омеги, дергая его за собой, к выходу из просторного обеденного зала. Чонгук тащится за ним, почти не противясь, едва успевая перебирать нечувствительными ногами, чтобы поспевать за утягивающим его на второй этаж Тэхеном. Комнаты поместья пусты: претензия к омеге в том, что он спивается у всех на виду, абсолютно бессмысленна. Мужчине нужно было найти весомую причину, чтобы подойти и сцепиться с ним в ссоре, потому что наблюдать со стороны за тем, как Чонгук добровольно стремится ко дну своих возможностей, никого и ничего не слыша, было уже невозможно. Чонгук не разбирает мелькающий антураж позлащенного пространства, его начинает штормить, весь выпитый им алкоголь рвется обратно наружу, но Тэхен, так и не проникнувшись симпатией к его убогому виду, предпочитает не замечать этого в упор, поднимая юношу по лестнице вверх, на второй этаж, где располагается чужая спальня. Тэхену он нужен прежним, и альфа вернет его к жизни, даже если охота к ней в нутре юной блядовки угасла бесповоротно. — Проходи, живо. — Тэхен открывает дверь омежьей комнаты, небрежно заталкивая его внутрь, не отпуская дернувшийся в упрямстве локоть. В комнате открыты окна: сильно выраженная вонь подавляющих феромонов рассеивается, позволяя судорожно вдохнуть глоток уличного освежающего воздуха, чтобы не захлебнуться отвращением, которое он испытывает к альфе постоянно, сейчас — крайне обостренно. Громкий хлопок двери отражается в пугливом дрожании неуклюжего омеги, когда Тэхен настойчиво подводит его к центру комнаты, на ворсистый мягкий ковер, озираясь на босые продрогшие ступни юноши. Безрассудство Чонгука всегда его поражало: альфа мог назвать тысячу аргументов в пользу беспутной молодости омеги, но его крайне утомляющий юношеский максимализм портил весь чонгуков очаровательный образ, делая его стервозной, по-детски капризной нимфеткой. Чонгук строптиво щетинится, вцепившись в его ладонь ноготками, чтобы отодрать ту, причиняющую отрезвляющую боль, от своего сдавленного в тисках запястья. Нет, он не хочет трезветь, ему хорошо, когда в голове пустота. Если Тэхен заставит его прийти в свой рассудок, это кончится для него все тем же: Чонгук останется один на один со своей нещадной сущностью, которая вышла из-под его контроля, устанавливая его уже над ним. — Чего тебе не хватает, капризная ты сука? — Тэхен внезапно меняет свой мечущийся от жалости до злости настрой на открытую неистовость: видеть, как Чонгук бессознательно отступает, чтобы уменьшить напор обрушившейся на него агрессии, отчего-то потешно. Омега не храбрился перед ним никогда, однако его фамильярность и хамство очень часто становились причиной губительной вспыльчивости мужчины. Тэхен не прощал это ни одной омеге до него, и Чонгуку простить не сможет. — Почему я должен постоянно возиться с тобой? Страдай столько, сколько тебе нужно, но помни о своих обязательствах передо мной. — Да отпусти же ты меня! — эхо звонкого вскрика отражается от стен просторной комнаты, когда остервенелые попытки омеги избавиться от причиняющей боль хватки на своем запястье не увенчались успехом. Мужчина встряхивает его одергивающим движением, чтобы привести в чувства, но омега заходится громким и безудержным плачем, полностью обнажающим его упрятанное от чужих глаз отчаяние. — Исчезни, мать твою! Просто исчезни… Когда ты оставишь меня уже в покое? Некогда надежный заслон патологического равнодушия начинает трещать по швам. Омега выплескивает это со всей накопившейся в нем горечью, порывисто выдыхая. Это его первая и, возможно, последняя возможность открыто выразить свои подавленные чувства перед Тэхеном, забыв о том, что тот, к сожалению, не наделен умением сострадать ближнему. Разве у него теперь есть кто-то ближе Чонгука? Омега затравленно ахает, отступая на несколько шагов назад, пошатнувшись и неуклюже повалившись на кровать. Хлесткая пощечина работает намного действеннее любого вытрезвителя, через который омеге еще предстоит пройти, чтобы вновь начать в полной мере осознавать происходящее. Тэхен глубоко выдыхает, вместе с тем пытаясь усмирить собственное будоражащее его нутро бешенство. Сейчас не время щадить Чонгука. Даже если это подразумевает под собой грубое нарушение своих обещаний, и изломанный переход от моральной тирании, до чего-то намного более губительного. Для них двоих. — Приди в себя немедленно. — процеженное обращение едва ли сможет отыскать отклик в какой-то степени тронувшемся умом омеге. Истерика, всполохнувшая в затуманенной голове, замолкает, на смену ей приходит тихий безутешный плач. Чонгук, опустив голову, стирает дрожащей ладонью скатывающиеся по щеке жемчужины, чувствуя себя таким ничтожным перед внимательно наблюдающим за ним альфой. И его вдруг озаряет одна навеянная грустью ясная мысль: этому нет конца, пока вдали виднеется безнадежная тьма без просвета на счастливое будущее. Рядом с предначертанным омега несчастлив, просто потому что это Тэхен, у него скверный характер и необъяснимая ненависть, которую он вымещает на Чонгуке. Омега знает мужчину чуть более девяти месяцев, но до сих пор не понимает, какая одержимость заставляет его терпеть все это по отношению к себе. Либо он слеп, либо он слаб, но, как бы там ни было, Тэхен просек это с самого начала. — Я так больше не могу. Я устал притворяться, что со мной все в порядке. — отрывистый шепот Чонгука никогда не был настолько тихим, почти мерещащимся в вакууме оглушающей их тишины. — Я устал… я не в порядке… — он продолжает говорить, несмотря на то, что чувствует нутром, что Тэхен не хочет затрагивать эту тему сейчас. Но у Чонгука не остается других вариантов, кроме как, задушить бесноватую сущность и настойчиво в пьяном бреду просить альфу облагоразумиться. — Давай просто вернем все назад. Встречи три раза в неделю и никаких обязательств друг перед другом. Только убеди начальника клуба взять меня обратно. — Я не стану этого делать. — режущая интонация мужчины, как взлетающий над головой топор, намертво отсекает возможность омеги возразить его категоричному тону. Чонгук, прослезившись, успел немного протрезветь, связывая слова в понятные предложения. Стоило только разлучить его с бутылкой, сразу же вспомнил, кто он и что ему, на самом деле, нужно. — Дверь не заперта, я позволяю тебе уйти прямо сейчас. Если где-то там тебе будет лучше, то, так уж и быть, проваливай туда. Тэхен указывает на дверь, расплываясь в злобной усмешке, такой же пугающей, как и ничего не выражающая пустота его взгляда, в которой Чонгук видит свое опасливо сторонящееся отражение. В какой-то момент ему чудится, что хмурые, но от того не менее привлекательные черты зрелого лица, искажаются в устрашающем гневе, и он становится похож на чудовище. То самое, которым Чонгука пугали в детстве воспитатели, указывая не приближаться к тем, кто опасен, кто эту опасность источает одним лишь своим угрожающим видом. Повзрослевший, но сохранивший свое наивное начало Чонгук проигнорировал эти наставления, не только на глаза ему попавшись, а и в пасть добровольно кинувшись, как безумец. Безумец, понадеявшийся отыскать в сплошной тьме толику нужного для спасения света. — …но я больше не пущу тебя обратно, запомнил? Если уходишь, уходи навсегда. Я подыщу себе другую блядь, которая не станет морочить мне голову своим пьяным нытьем. — Тэхена злит эта безучастность в чужих с тщетным чаянием взирающих на него глазах, за которым Чонгук прячет самого себя, когда слаб и уязвим перед чужой яростью. Норовится демонстративно доказать, что не боится, несмотря на свое невыгодное осажденное положение, с пьянящей решительностью глядя в ответ. Тэхена пробивает на смех, низкий, едкий и неприятно щекотливый. Он видит чужой безотчетный страх, раскалывающий антрацитовую лихорадочно мерцающую на поверхности гладь, затмевая собой ту бравую мятежность, которая его насмешила. Омега шарахается в сторону, но цепкие пальцы хватают за распущенный воротник шелкового пеньюара, встряхивая и поворачивая лицом к себе, чтобы послушно сидел и не смел рыпаться под пронзительным взглядом склонившегося над ним мужчины. — Сука, я тебе сколько раз повторил о том, что не буду с тобой церемониться, если ты не оправдаешь свою пригодность? — Тэхен опаляет жарким ропотом чужие кукольные, и он знает, приторные до боли в зубах губы, шалея от того, каким покорным тот становится, когда по-настоящему его боится. Чонгук замолкает, роняя беззвучные скатывающиеся по румяным щекам слезы, тупя оторопелый взгляд. Вот она идеальная его черта: покладистость через собственное «не хочу». — Ты вроде бы и сообразительная блядь, но такая, на редкость, тупая. — Тэхен выплевывает эту желчь, вплетая пальцы свободной ладони в длинные белокурые пряди на затылке, натягивая их у корней, чтобы причинить боль. Чонгук в его руках становится до безобразия безотказным, едва дышащим, потерявшимся в своих извращенных желаниях. — Стоит мне только захотеть и ты шагу из дому больше не сделаешь, но отпускать тебя, не наигравшись, я не намерен… просто свыкнись с этим уже. — Просто возненавидь меня уже. — Чонгук глухо вторит его утверждению, игнорируя короткий, отчеканенный издевкой смех, утопая в окутывающей его со всех сторон тьме, вновь осмелившись смотреть в ее эпицентр, который поселился в чужих, безмолвно хающих его за любую провинность, безжалостных глазах. Тэхен выдыхает судорожно и въедливо, находя забавным ход чужих мыслей: омега полагает, что его несчастья, принесенные с возникновением в его жизни истинного, закончатся после того, как альфа почувствует удовлетворение и невзлюбит. Омега прекрасно понимает, что не интересен ему: единственное, что Тэхена привлекает в нем, это отзывчивое, доступное, стройное, гибкое и опытное тело. Эта похотливая любовь губительна, с какой стороны не посмотри, но она из последних сил перевешивает и спасает юношу от худшего. О нет, лучше Чонгуку не знать, что произойдет с ним в противном случае. — О, юный потаскун, так ты еще не понял, насколько ты мне неприятен? — Тэхен растягивает губы в гаденькой усмешке, замечая дрожание вымоченных в алкоголе губ. Детская затаенная обида пробирается на поверхность очаровательно распахнутых глаз. Мужчина никогда не устанет напоминать о разнице — не только в возрасте, — которая разверзает между ними бездну, препятствующую какому-либо встречному движению. Полюса, как правило, притягиваются, но однозначно не в их случае, как исключение из этих правил, писанных природой. Шаткий баланс их отношений сосредоточен на выработанном бесчувствии Чонгука и пламенном вожделении Тэхена, который не привык отказывать себе в дырке, что приносит ему самые незабываемые ощущения. Истинность, как итог, самая огромная и непоправимая ошибка, которую они не в силах превозмочь. Тэхен нетерпеливо опрокидывает омегу на развороченные простыни, вгрызаясь в его блядские пунцовые губы смачным поцелуем, жадно упиваясь вялой реакцией на внезапно агрессивные действия. Чонгук, вскрикнув, размыкает рот навстречу яростному побуждению, ежась от пресного вкуса крови, смешивающегося с его слюной, словно яд, убивающий его первоначальный стимул оказывать ожесточенное сопротивление. Омега, задыхаясь от напора мокрого, отдаленно страстного, более одержимого поцелуя, всаживает ногти в широкие обтянутые мягкой хлопковой тканью плечи, отталкивая навалившегося на него мужчину, в беспорядке царапая его открытую шею и растрепывая его зализанную укладку на затылке, ворочаясь из последних выпотрошенных алкоголем сил, чтобы выползти из-под вероломно подавляющего его волю альфы. На мгновение мир полностью меркнет, сопровождаясь оглушающим звоном в ушах: в этот раз чуть более размашистая и крепкая пощечина на секунду заглушает шорох беспорядочной возни вместе с откинувшейся по инерции головой. Чонгук покорно роняет обессилевшие руки, что до этих пор самоотверженно упирались чужому давлению, сотрясаясь от беззвучного плача, который ему не удается в себе подавить. Чертовски слабый и никчемный. — Думаешь, я не знаю, как ты течешь по садомазо, гребанный лицемер. — Тэхен опаляет жарким дыханием горящую от удара щеку, собирая с нее соленую влагу ядовито изгибающимися в оскале губами. Пристрастия Чонгука никогда его не волновали он брал от омежьего тела все, что хотел, обращая внимание на то, как чутко оно отзывалось на его далекие от обходительности, грубые действия. Тэхена ухмыляла эмоциональная отдача юноши на небрежное отношение и оскорбительные слова в разгар процесса. Все эти страдания и слезы, напускные и шаблонные, очень зря подстрекающие к пробуждению его зверствующей сущности. — Раздвинь ноги и получай удовольствие от бесчувственной ебли, как ты это любишь. Чонгук, ослушно встрепенувшись, замирает, наконец, на месте, выбившись из сил. Обездвиженный тяжелыми парами феромонов, чувствует стремительно нарастающее удушение от сковывающей его на уровне инстинктов чрезмерной концентрации. Тэхен, распуская завязанный на талии пояс шелкового пеньюара, остервенело сдергивает его с подрагивающих плеч, чтобы избавиться от путающихся в руках тканей. Омега, поддавшись рывку, закидывает голову назад, вздрагивая от противного липкого чувства, зарождающегося в глубине его напуганной до чертиков души. Она, в отличие от стойко принимающего удары каменного сердца, живая и уязвимая, затапливающая его жуткой болью и безотчетным страхом. — Ты чертовски слабый, если считаешь, что алкоголизм — это лучший способ избежать всех проблем. — озвучивает все то, что омега и так знает. Тэхен не отказывает себе в желании сенильно поназидать, хотя подозревает, что робко постанывающему сквозь слезы Чонгуку сейчас не до этих разговоров. Мужчина ведет широким мазком языка вдоль соблазнительного изгиба шеи, от ложбины точеной ключицы к линии сомкнувшейся челюсти, мокро, грязно и пошло, как им обоим по душе. Альфа бесцеремонно задирает скользящий в пальцах шелк, что едва достигает середины бедра, собирая его струящимися складками на боках, чтобы открыть себе доступ к истекающей смазкой заднице. В воздухе витает медовая сласть, что с трудом пробивается сквозь горечь чонгукового флюида, растворяясь в терпком аромате мужского феромона. Тэхен пресекает вялую попытку омеги стервозно пнуть его в бедро, хватаясь за стройные, длинные, и, что самое приятное, маняще разведенные ноги. Этот ракурс не приедается: счет идет на бесчисленное количество раз, но он по-прежнему ощущает голод по этому телу, не только насущный, но и эстетический, когда в очередной раз подмечает привычку омеги не носить в этом доме белье. Бесстрашная и раскованная дрянь. — Ты блядью рожден, ты, по всей видимости, блядью и умрешь. — это именно то, что Тэхен должен был проговорить вслух, добивая, ко всему прочему, неожиданным толчком в нерастянутое увлажненное естественными выделениями нутро, гладко принимающее его не обладающий терпением член. Чонгук протяжно стонет, отворачивая умытое слезами лицо, чтобы не видеть осточертевшее злорадство на дьявольски красивом лице альфы, просто использующего его в очередной раз для собственного наслаждения. Доставлять удовольствие омеге он не старался, игнорируя возбуждение его тела и визг подчиняющейся на интуитивном уровне сущности. Оно получало долгожданную усладу от близости с не способным на ласку предначертанным, когда самого Чонгука воротило от этого рассинхрона с ощущениями его податливого тела и тем, что творилось у него внутри. Юноша выбрал привычную щадящую позицию невовлеченного в происходящее тела. Хуже всего в этом ущербном положении видеть чужое превосходство и пламенный азарт от жестокой игры, в которой Тэхен является единоличным победителем, что, по обыкновению, руководствуется одной и той же беспроигрышной тактикой. Мужчина заставляет смотреть в свои глаза, охваченные отдаленным безумством и неугасающей жаждой, которую он постепенно утоляет, испивая соки чужих терзаний из-за внезапно медленных и самозабвенных толчков, выбивающих из Чонгука пылкие оседающие на чужих губах вздохи. В глазах омеги влекущая внимание Тэхена непроглядная пустота, которая разъела его также быстро, как и алкоголь, присутсвующий в крови расслабившегося под ним тела. Внезапно сниженный до неописуемого минимума, вероломный напор становится фатальным для частично сопротивляющегося ему омеги, теперь полностью поглощенного чувственностью каждой поступательной фрикции. — Ты не заслуживаешь мягкого обращения, так что наслаждайся тем, что я тебе даю. — шелестящий шепот касается раскрытых губ омеги, судорожно поедающих каждое выцеженное сквозь зубы слово. Тэхен знает, что завтра Чонгук об этом даже не вспомнит, но все равно говорит в надежде, что этот момент отложится в чертогах его подсознания, как ценное напоминание о том, что отношение Тэхена к нему будет неизменным. Слезы и растворенная в них нега — все, что Тэхену нужно от омеги сейчас. Мужчина небрежно одергивает лоснящийся шелк, задирая его выше, чтобы коснуться голой кожи тазовых костей, скользя ладонями к стройным бокам, внезапно вспоминая, как противно на них смотрелись липкие прикосновения бразильского наркоторговца. Зародившееся в глубине его червоточин довольство тотчас гаснет, не успев как надо разгореться, когда амплитуда чуть более агрессивных толчков резко увеличивается и учащается, вырывая болезненные ахи из омеги, пребывающего на грани беспамятного сна и непривлекательной яви. — Тварь… — едко шипит со всей скопившейся в нем яростью во вздернутый подбородок, соприкасаясь грудной клеткой с телом содрогнувшегося под ним омеги, ощущая бьющееся в агонии сердце, вполне себе живое, чутко реагирующее на его близость, словив Чонгука на очередном глупом самообмане. — Любишь, когда с тобой не церемонятся, я прав? Тогда твои слезы ничего не стоят, жалкая фальшивка. — Тэхен чувствует их терпкий вкус на языке, проникая им в раскрытый, захлебывающийся слюной рот. Омега кончает без рук, себе на живот, пачкая застегнутую на все пуговицы рубашку альфы, выгибаясь под ожесточившимся натиском нависнувшего над ним мужчины, тем самым, негласно подписываясь под каждым его оскорбительным словом. Тэхен отлипает от размякнувшего тела, расталкивая стремящиеся сомкнуться бедра, не желая уходить без своего заслуженного удовольствия. В глаза бросается отблеск сияющего на дневном свету рубина, украшающего расслабленные пальцы омежьей ладони, откинутой на простыни около головы. Мужчина тянется к этому манящему мерцанию, крепко хватаясь за запястье, чтобы не позволить омеге его увести, испортив момент. Чонгук шипит от боли в прижатой к матрасу руке, немного отойдя от затопившей его нутро истомы, оборачивая тусклый взгляд в том направлении, замечая надетое наспех с утра кольцо, привлекшее к себе ненормальное внимание Тэхена. Альфа не был снобом: он болен странной манией, которая где-то глубоко внутри ужасает Чонгука, не желающего этому препятствовать, ради всеобщего блага. — Ты, блять, даже представить себе не можешь, как этот оттенок подходит твоим глазам. Если бы я умел любить, я бы посвятил это чувство им… — дыхание бредящего Тэхена сбивается из-за его ускоряющихся на подходе движений бедрами, наполняющих комнату грязными шлепками. Чонгук закатывает глаза, пестря своей дурной капризностью, но обстоятельства вынуждают быстро пожалеть о сделанном и стушеваться, подавив болезненный шик, когда пальцы свободной руки давят на открытую глотку, сдавливая ее для эффективного приструнения. — Больше всего на свете я ненавижу твой гнилой характер. Будь ты не такой сукой, я бы оставил тебя в покое… все было бы по-другому… Тэхен, ослепленный стремительно накатывающим удовольствием, не различает очертания комнаты за пеленой будоражащей его сознание ярости. Тело Чонгука содрогается в судорожном припадке, его бледные губы беззвучно размыкаются в порывистом вздохе, в надежде ухватить сплошь провонявшийся сексом воздух, его откинутая ладонь, схваченная в тесном замке из напористых пальцев, начинает неметь. Тэхен теряет над собой контроль не в первый раз, и это чертовски пугает беспомощного омегу, встречающегося лицом к лицу с обличием чужой зверствующей сущности. В такие моменты он больше всего боится не за свою целостность и сохранность, а за то, что слетевшему с катушек Тэхену может внезапно прийти в голову безумная мысль доломать его окончательно, как только он вспомнит о том, какой поработительной мощью обладает метка истинного. И Тэхен вспоминает, правда гораздо позже, когда с безотчетной остервенелостью втирает в руки пенящееся, пахнущее постылой лавандой мыло в ванной комнате омеги, пытаясь избавиться от возникающего перед глазами наваждения. Плеск стекающей в сток воды заглушает его учащенное дыхание, отражаясь от кафельных стен. Лютующая сущность неистово гремит, скованная в грудной клетке, упрекая в каждом сказанном врозь слове, что привело к потере самоконтроля. Тэхен подавляет ее рев, подставляя руки, выпачканные втертой в раскрасневшуюся кожу пеной, под струю горячей воды, тотчас одергивая их с тихим чертыханием. Чонгук наверное отключился, провалившись в сон почти сразу после того, как он вышел из его выебанного тела, а омега поспешил отвернуться от него, перекатившись на другой бок. Тэхен поднимает рассеянный взгляд на свое отражение в повешенном над раковиной зеркале, всматриваясь в свое скованное мрачным безразличием лицо. Урегулированная вода продолжает обмывать подставленные под нее ладони, ноющие от растертых в глубокой задумчивости покраснений, напоминающих о своих угрызениях. Только мужчина не жалеет ни о чем, считая, что все им совершенное, рано или поздно сделает из Чонгука того, кто станет впоследствии ровней его созданному воображением идеалу, раз уж они не способны повлиять на обоюдную тягу, чтобы искоренить ее. Тэхен перекрывает кран, и звук воды перестает тревожить слух, поглощенный звенящей тишиной. Альфа встряхивает стекающие по пальцам капли, не отрываясь от своего отражения, заглаживая влажными руками выбившиеся из укладки волосы на висках, не сумев сдержать самодовольную ухмылку. Зависим ли он? Безусловно. •———• Отобрать у Чонгука виски было нетрудно. Контролировать, чтобы он не брал в рот все, что будет превышать терпкость апельсинового сока, оказалось сложнее. Чонгук ничего не помнил из того, что происходило с ним за последний месяц. Хронические провалы в памяти очень его гложили, ведь где-то там по его странным ощущениям терялась цепочка важных умозаключений, о которых он забыл, как только кровь очистилась от всего оставшегося в ней алкоголя, а голова стала соображать без туманной пелены, что в свое время вытеснила собой всю сохранившуюся в нем адекватность. К нему приезжали медики, они кололи ему в вену иглы, он находился в постоянном сонливом состоянии, отключаясь от легкого головокружения. Омега почти ничего не ел за это время, из-за чего нарушил свой режим, вызывая неприятное чувство тошноты, что преследовало его долгое время после восстановления. Вся эта неделя, проведенная под венозными детокс капельницами и присмотром врачей, была наполнена одним бесконечным однообразием. Он отказывался покидать кровать и впускать Тэхена в свою комнату, потому что, очевидно, не знал, как ему относиться к альфе теперь, когда свободные отношения довели его до такого разбитого состояния. Он предпочитал спать, есть и не думать. Из-за разного рода мыслей болела голова, но он пытался не вспоминать о том, что по его ощущениям упустил что-то весьма важное, хотя это разъедало его на подсознательном уровне. Тэхен просто пропал. Поначалу он пытался казаться обеспокоенным и заботливым альфой, однако это было так неискренне для Чонгука, убедившегося в том, что вся эта иллюзия, что окружает его сейчас, пропитана циничным враньем. Тэхен мог сделать что-то приятное, но это меркло на фоне того, что он творил в моменты, когда его настроение было отвратным. Чонгук не оценил его никудышные старания, награждая вернувшими свою сознательность вороватыми взглядами, полными недовольства, и мужчина исчез. Перестал приходить и интересоваться его самочувствием. Поставленный к нему для контроля за его трезвостью Намджун, тем не менее, пытался убедить его в том, что альфа отлучился из Мёндона по важным причинам, касающимся его работы. Единственное, что дано было знать Чонгуку, это то, что Тэхен не находился в то время в Корее, вылетев на частном рейсе в неизвестном направлении, что было вызвано непредвиденными обстоятельствами, поставившими под удар его безопасность. Намджун был рядом все это время, и его забота не казалась Чонгуку такой чужеродной, какой она являлась в исполнении его эгоистичного начальника. От него веяло другой аурой, и она не отторгала чувствительного к фону юношу. Альфа убедил его в том, что они находятся в полной безопасности, пока не покидают Мёндон, что автоматически наталкивало омегу на мысль о существующей опасности, о чем Намджун тактично умалчивал. Однако это укрепило его увереность в том, что Тэхену глубоко плевать на него, раз он сбежал из страны в одиночку, так легко разлучившись со своей истинной парой. Чонгук не вдавался в подробности, ему было это не нужно. Намджун был хорошим отвлекающим маневром, что переманивал все внимание отстраненного омеги на себя, развлекая его совместным непринужденным времяпровождением. Они сблизились: Чонгук начал проникаться к нему симпатией. Мужчина был не охочим к разговору, как и он сам, спокойным и рассудительным, а также чрезвычайно занятым, постоянно отлучаясь из-за срочных звонков, которые никогда не пропускал, участливо извиняясь. Намджун, тем не менее, находил для него время, понимая, что оставленному без присмотра омеге становилось скучно в окружающей его однообразной обстановке. Других омег, которых Чонгук мог знать из-за совместной работы в Мёндоне, ему не доводилось больше встречать на территории этого поместья: их вывезли в другое место сразу же после отъезда Тэхена. Намджун отказался это как-либо комментировать. С алкоголем Чонгук имел натянутые и лишенные контроля с его стороны отношения. Намджун не стал скрывать от него правду: ему было поручено приглядывать за омегой, чтобы не допустить его встреч с виски на первом же этапе восстановления, когда он оставался все еще очень падким к этой пагубной привычке. Чонгук вернулся к занятиям стрипом, когда стал чувствовать себя комфортно в возродившимся по силам теле, в присутствии Намджуна, шатающегося всегда поблизости, но абсолютно не засматривающегося в его сторону, постоянно занятого чем-то в своем телефоне. Чонгук не знал, раздражало ли его это, но он жаждал внимания альф, пока его собственный находился в долгом отъезде. Тэхен ему изменял. Стоит ли это каких-то объяснений? Чонгук не уверен. Он вынужден был чувствовать это на себе, проникаясь отвращением ко всему, что связывало его с этим человеком и к нему самому, в первую очередь. Омега не мог уснуть из-за гложущего ощущения в груди и визга его познавшей предательство сущности, не разделяя с нею эти удрученные чувства. Его успокаивало одно лишь знание того, что Тэхену было в разы хуже из-за его собственных действий, потому что удовлетворить себя другими омегами он не мог, а возвращаться к своему почему-то не спешил. Чонгук, в свою очередь, не ждал его появления на пороге своей комнаты. Он справлялся со своими потребностями сам, упрямо не признаваясь себе в том, что изнывает по самому обыкновенному сексу. Призрачный образ предначертанного не желал покидать его воспаленную голову в такие моменты, хотя Чонгук старался бороться с ассоциациями, которые беспощадно атаковали его поплывшее сознание. •———• — Картель Синалоа отозвали своих ищеек. До меня дошел слух, что боссу удалось переманить на нашу сторону американского сенатора, через которого проходили договоренности по поставке спайса в США через границу с Мексикой. — вкрадчивый голос мужчины становится тише, однако с легкостью достигает слуха Намджуна, сконцентрированного совсем на другом. Легкое движение паттером отправляет мяч, не остановленный короткостриженным грином, прямиком в отмеченную вдалеке лунку. — С чего бы вдруг им это делать? — Намджун задается вполне резонным вопросом, учитывая его обеспокоенность сложившейся ситуацией. Когда Тэхен затеивал опасные махинации с распространением своей деятельности на территории, которая уже занята довольно агрессивными в стычках, мексиканскими группировками, существующими в изоляции от остальных, он подозревал, что за этим последует охота на ведьм. Мексиканские наркобароны отличались своей алчностью, утрируя любой недружественный жест. Вероятно, появление нового крупного поставщика контрабанды в их регионе и совпавший с этим событием уход из общего бизнеса надежных посредников после многолетнего сотрудничества, не показалось им и на йоту попыткой подружиться с враждующим картелем. Тэхен имел запасной план на всякий экстренный случай, с полной уверенностью в своей безопасности отправившись в неизвестном направлении. Куда — не удосужился сказать даже ему, — своему самому приближенному приспешнику и по совместительству ближайшему другу. — Разве это не вызовет еще большую волну негодования у этой шайки? Насколько мне известно, предводитель Синалоа злопамятен. — Этот картель спонсируется и курируется высокопоставленными чиновниками США. — приглашенный в Мёндон управляющий Рин, как опытный гурман, довольствуется откупоренным для себя вином, наблюдая за размеренной и любительской игрой своего приятеля. Намджун, когда у него освобождалось время, мог побаловать себя полюбившимся занятием на свежем воздухе, наслаждаясь восхитительной ясной погодой и первыми знойными днями поздней весны, скрываясь под навесом оснащенной удобствами стартовой площадки. Равнинная местность заднего двора позволила обустроить здесь идеальную поляну для игры в неторопливый гольф. Встречу с Рином он не планировал, но в преддверии долгожданного возвращения Тэхена решил пригласить старого приятеля, занимающего высокую должность в их синдикате, в особняк, чтобы обсудить некоторые поступившие издалека известия. — Думаю, этот анонимный сенатор, один из тех, под чьим руководством мексиканские бандиты перевозили свой товар через сухопутную границу со Штатами. Спрос там велик, а такой рынок будет привлекать любого потенциального поставщика. — доходчивость устроившегося под навесом Рина заставляет старшего ответить ему понятливым хмыком. — Тэхену нужно везде и сразу. Ненавижу его за это безрассудство. — Намджун заносит клюшку для дальнего удара, и сорвавшееся в моменте досадное негодование усиливает четкое движение рук, сметая легкий мяч с колышка, на котором он был установлен. Тот пролетает над полем, приземляясь в газон, по которому, не останавливая свое движение, откатывается на еще более дальнюю дистанцию. Игра не окончена, потому что мяч не достигает лунки, вылетая за пределы поля. — В котором часу он возвращается? — Без понятия. Но в аэропорту уже известили наших людей о его прибытии. — Рин пожимает плечами отвлеченно, протягивая старшему альфе отставленное на столик вино, чтобы дать ему утолить жажду из-за расщепляющего воздух солнцепека. — Если он возвращается в Корею, значит все проблемы уже улажены. Нам нужно только дождаться его возвращения, и узнать все из уст первого лица. — Мне не нравится его стремление ориентироваться на по большей части неоднозначно позиционирующий себя Запад. — Намджун ежится, выпивая едва не вскипевшее на солнце вино, отставляя его обратно, неудовлетворенно хмурясь. Рин, посмеиваясь над странной напряженностью приятеля, остается в тени навеса, когда тот возвращается с мячом к стартовой площадке, устанавливая его на закрепленное в земле колышко. — Американские республиканцы часто бойкотируют решения Конгресса. Им не нравится холодное отношение демократов к имеющейся коррупционной деятельности на границе между США и Мексикой. Пока одни борются за справедливость и традиционные интересы своей нации, чиновники других взглядов не прочь подзаработать на ввозе дешевых наркотиков в страну. Там хаос, неразбериха, столкновение разных свихнувшихся на либерализме общин, а он пытается влезть туда, чтобы установить там свой порядок. — Предпочитаю не судить строго тех, кто поимел больший успех, чем я. Намджун, не отрицай: он взбалмошный, но весьма удачливый стервец. — Рин усмехается, отсвечивая ехидностью натянутой усмешки, когда старший, не озираясь на него, наносит рассекающий воздух удар по мячу, отправляя его в полет над сочным искусственным газоном. — Создать такую слаженно работающую систему по обороту нелегальными товарами не каждому дано. Если у него не получится установить лидерство на Западе, он, по крайней мере, будет господствовать здесь, на Востоке. Тут ему равных нет. — Есть ли в этом толк, пока он принципиально не лезет в политику? — Намджун кажется удрученным. Его в целом выбила из колеи вся эта вызванная рисками ситуация: Тэхен сделал его временно уполномоченным лидером синдиката, чтобы оставить на месте надежного человека, который мог исполнять функции руководителя в своем обычном порядке. Сам свалил за тридевять земель, чтобы порешать дела с недоброжелателями, пообещав вскоре вернуться. Прошло чуть более месяца с тех, пор как его частный самолет покинул воздушное пространство Кореи. Он исчез, а синдикат продолжал свою деятельность, которая требовала квалифицированного контроля. После его отъезда проблемы внутри организации только набирали свои обороты, потому что Намджун не был силен в управлении. Ему нравилось заниматься работой, которая не превышала его ограниченные полномочия. Он не мог совмещать все и сразу: следить за Чонгуком и держать связь с пусанской бандой, которая занималась переправкой на паромы подготовленной ими контрабанды, не мог присутствовать лично на отборе омег и курировать работой nth-комнат. Но Тэхен, вероятно, доверял ему больше, чем всем остальным, возложив на него большую часть ответственности, в надежде выявить в нем те качества, которые отвечали бы требованиям достойного преемничества. — Ничего удивительного. Там грязь сплошь и рядом. Я бы тоже не хотел мараться в этом дерьме, если бы у меня была такая возможность. У него эта возможность пока есть. Посмотрим, останется ли она после выборов в следующем году. — Рин осведомлен в том, что затевает в своем уме Тэхен. Он в структуре синдиката подольше Намджуна будет, вступив в него, когда только он начинал образовываться. Альфа был перебежчиком: до этого состоял в преступном клане, что существовал на выручке из незаконного хранения и распространения наркотиков. Знающийся в тонкостях этой сферы Рин был полезен Тэхену поначалу, помогая наладить контакты с корейскими дилерами, чтобы в дальнейшем на свое усмотрение устанавливать рыночную себестоимость поставляемого его синдикатом товара, как и полагается уважающему свой труд монополисту. Тэхен вознаградил его по итогу, назначив на должность управляющего лагерем, в котором содержались привезенные с разных концов страны омеги, на чем он неплохо отмывал свой капитал. — Боюсь, если он не одумается, у нас возникнут серьезные проблемы уже здесь, в Корее. Смена власти может очень сильно ему навредить. Лучше бы занялся внедрением своих проверенных людей в правительство, чтобы укрепиться внутри страны, а потом уж пусть лезет в дела Запада. — Намджун возвращается с зажатым в руке недоброшенным до лунки мячем, останавливаясь рядом с Рином, опирая легкий паттер на свое плечо. Сосредоточиться на игре не получается: тема разговора его отвлекает. Это то, что он не рискует обсудить с Тэхеном, но неустанно прокручивает в своей голове, возрождая навязчивые опасения. Он не мыслит так позитивно, как Рин или даже Тэхен, но ему свойственно относиться ко всему с огромным недоверием и скептицизмом. Если бы он соглашался со всем, что творит его приятель, синдикат не достиг бы того масштаба, который они теперь вынуждены не растратить. Тэхен хотел конфронтацию: он ее получил в лице придирчивого Намджуна. — Я доверяю его решениям, Джун, и тебе стоит мыслить немного лояльнее. — участливо утверждает Рин под аккомпанемент звонко ударяющегося о стенки обтекаемой емкости вина, которое он переливает из почти опустевшей бутылки в свой бокал. Мужчина флегматичен и расслаблен, находясь под легким шофе, что никоем образом не отображается на его адекватных рассуждениях. Оценивать его, как человека, трудно, учитывая преступления, совершенные ими в пределах синдиката. Ясно одно: без завоеванного доверия они бы не создали укрепившее свои позиции преступное урочище. — В конце концов, ты копишь в себе это недовольство, но прямо о них никогда не заявляешь. Должно быть, это плохо скажется на ваших близких отношениях. — Ближе Тэхена у меня никого нет и вряд ли появится, так что я как-нибудь с этим управлюсь. — Намджун отмахивается от навеянных сомнений, отказываясь от протянутого ему вина. Десятилетняя дружба позволила ему узнать все выгодные и слабые стороны Тэхена, благодаря которым мужчина продолжает поддерживать его в любых сомнительных начинаниях. При этом ничто не мешает им оставаться обычными людьми, которым есть о чем поболтать под действием ароматной дымки раскуренного каннабиса. Намджун не единожды проверенный в бедах преданный друг, и это вызывает у Тэхена уверенность в его приверженности. Младший доверяет ему все, что у него есть и все, что ему принадлежит, включая одну действующую на нервы занозу. — Кто это прелестное создание? — Намджун отвлекается от расчета траектории своего следующего удара паттером по мячу, оборачивая недоуменный взгляд на, как бы между прочим, поинтересовавшегося Рина. Мужчина растягивает губы в плотоядной усмешке, всматриваясь в замеченный им вдалеке объект, мазнув по нему опьянелым любопытным вниманием, допивая остатки вина. Намджун, проследив за его взглядом, упирается им в движущуюся в их направлении стройную фигуру, роняя раздраженный вздох. Чонгуку не сидится в доме, даже если в распоряжении омеги есть все, чтобы занять себя чем-то в его отсутствие. Внешний вид юноши сегодня чересчур нарядный, видимо от предчувствия скорого возвращения своего истинного или по какой-то другой причине — Намджун не хочет в это вдаваться. После строгого запрета на употребление алкоголя омега смог взять себя в руки, вернувшись к тренировкам эротического полдэнса, чтобы восстановить выносливость спортивного тела. Неудивительно, что Рин засматривается, там действительно есть на что посмотреть. Вьющиеся белокурые локоны растрепываются на ветру: Чонгук заколол их рубиновой заколкой по одну сторону от ровного пробора, открывая смягченный нюдовым макияжем овал своего миловидного лица. На расправленных плечах едва прикрывающее ребра поло, цвета нежного топаза, с распахнутым воротником и расстегнутыми пуговками, из-под которого выглядывает пестрая бижутерия, опоясывающая его шею. На бедрах однотонная плиссированная мини-юбка на высокой посадке, под нею, на длинных ногах, крупная сетка белых колготок, выглядывающих из-за пояса и дополнительно подчеркивающих узкую омежью талию. Белоснежная обтекающая формы ткань свободно развивается на ветру, взлетая от любого дуновения ветра и пружинистой ходьбы омеги, открывая приманчивый вид на соблазнительные бедра, обтянутые белой сеткой. Омега планировал этот выход, не иначе, потому что за весь этот месяц ни разу не выряжался во что-то настолько откровенное и привычное его пошлому образу, предпочитая одомашненный и убогий вид. Рядом не было Тэхена, которого он мог этим искушать, но был Намджун, которого не привлекали попытки юноши посягнуть на его личное пространство. У него складывалось стойкое ощущение, что Чонгук не принципиален в выборе партнера, он это демонстрирует своим вызывающим поведением и неоднозначным флиртом, но для него самого это не значило ничего более, чем естественная прихоть омеги, соскучившегося по ласке своего альфы, ради которой он готов был ухищряться до такой, казалось бы, крайней степени, соблазняя ближайшего его друга. К счастью, эти принципы были у Намджуна, и он, в отличии от юноши, ценил личную жизнь Тэхена, держа дистанцию между собой и совращающей его фифой. — Вы спрятали от меня такую очаровательную штучку. Я не помню, чтобы он проходил через мой воспитательный лагерь. — Рин оценочно пробегается смазанным взглядом по фигуре целенаправленно петляющего в их сторону омеги, обращаясь к отвернувшемуся Намджуну, пока расстояние позволяет его об этом спросить. — Где босс его отыскал? Почему не приводил ко мне? — Лучше не засматривайся в сторону этого омеги, Рин. — старший беззлобно предупреждает, встречаясь с его темными глазами, в которых блещет интерес. Да, это первое впечатление ему знакомо, однако познание самого Чонгука и его основных повадок еще никому не приносило удовольствие. Тэхен с ним мучался, — Намджун это знал, — и он берег себя и одергивал других от первоначальных вполне подвластных их контролю желаний. — Он предначертанный нашего босса. — Вот как… — Рин задумчиво хмурится, смачивая языком окрашенные в вине губы, оборачивая пристальный взгляд обратно на приближающегося юношу, цепляя им непристойный вид его длинных ног. Все омеги, которые рано или поздно оказывались в кровати Тэхена, проходили через его лагерь, откуда он их забирал. Это, вероятно, первый случай на его памяти, когда мужчина уберег пойманного омегу от его учреждения, отправив сразу к себе, в Мёндон. — На долго ли его хватит? Его бывшие пассии сосут члены иностранцев, мечтая вырваться из лап рабства, а этот ведь на всю жизнь природой послан… — Там все намного сложнее. Я не хочу это обсуждать за спиной у Тэхена. Захочет — поделится с тобой. — Намджун едко щетинится, не желая поддерживать разговоры на темы личного характера. Он мог не соглашаться с Тэхеном в рабочих моментах, но в его отношения с истинным омегой альфа предпочитал не лезть, руководствуясь безразличием, хотя прекрасно видел, что все это неизбежно вело к грядущему краху, потому что, очевидно, что-то в этих отношениях не заладилось с самого начала. Учитывая характер Тэхена, Намджун этому ни разу не удивлен. — Совсем еще юный… — Рин давит гадкую усмешку, озираясь на Намджуна, старательно изображающего свою повсеместную занятость гольфом, в первую очередь, для спрыгивающего со ступеней Чонгука, в сторону которого он больше не смотрит, в отличие от младшего альфы. Взгляд управляющего намечен на распознавание основных характеристик омег, с которыми он имел дело каждый день на протяжении восьми угробленных на это лет. Омега босса мог иметь хороший спрос, если бы попал к ним при других обстоятельствах. И для этого не обязательно отправлять его заграницу: синдикат в скором времени планирует выкупить в долю некоторые прогоревшие публичные дома в Корее, чтобы сделать из них закрытые элитные бордели для своих деловых партнеров. Там он, по мнению Рина, пришелся бы кстати. — Мне было бы некомфортно, если бы я, будучи в его возрасте, был связан истинностью с горячей шлюхой, что годится мне в сыновья. Могу поспорить, рядом с боссом он выглядит гребанной мечтой серийного педофила. — Чонгук совершеннолетний, во-первых, а, во-вторых, у него было не самое образцовое прошлое. — возвращаясь под навес, чтобы скрыться от палящего в затылок солнца, Намджун отставляет клюшку к столу, присаживаясь на ротанговый диван рядом с насмешливо скалящимся Рином, которого, по всей видимости, не обидела предубедительная осторожность его босса. Они соблюдают субординацию, как начальник и уполномоченный, и между ними нет той кулуарности, как между Намджуном и Тэхеном, но ни первый, ни второй не считали нужным поделиться с ним столь важной новостью. Не каждый день ведь узнаешь, что босс встретил, наконец, своего предначертанного, в существование которого никогда не верил. — …так что разница в возрасте не имеет никакого значения в этой паре. Омега испорченный до безобразия. — Интересно… — загадочно тянет Рин, подпирая голову ладонью закинутой на быльце руки, продолжая всматриваться в пересекающего поляну юношу, издалека чувствуя энергетику похабной самоуверенности. Действительно, что-то новенькое для него. Чонгук, сталкиваясь с нагло рассматривающими его глазами незнакомца, не уводит свой отсвечивающий вульгарной спесью прозорливый взгляд, не скрывая зародившуюся в его глубине неприязнь. На солнце смуглая кожа омеги сияет подобно отливу благородной бронзы, подчеркивающей худобу открытых ключиц и спортивную подтянутость мышц выглядывающего из-за юбки пресса, обтянутых сеткой бедер и гладких голеней. — Я думал, ты вернешься после обеда, когда ссылался на неотложные дела, но должно быть, тебе комфортнее прохлаждаться здесь в одиночку, нежели составить мне компанию в доме. — Чонгук оказывается в тени навеса с ежесекундно слетающей с его губ претензией в прихотливом тоне, мимолетно скользнув подвижными зрачками вдоль верхнего ряда черных ресниц. Останавливаясь напротив Намджуна со сложенными на груди руками, он почему-то меняет свою тактику, теперь в упор не замечая размещающегося возле мужчины незнакомца, все еще липко исследующего формы его возвышающегося над ними тела. — Сколько ты успел уже выпить? — Намджун смыкает челюсть, с укором глядя в антрацитовые глаза юноши, подмечая вблизи их знакомый нездоровый блеск и дерзкую самонадеянность в резких движениях. Чонгук виду не подает, не разрывая напряженный зрительный контакт, чтобы доказать обратное. Однако его едва заметно лихорадит на жаре, что выдает с поличным его нетрезвое состояние. Почти месяц принудительного воздержания потрачен впустую: стоило мужчине отлучиться на полчаса, Чонгук, оставшись наедине с собой, успел нарушить строгий запрет, согласованный между ними. — Ты способен следить за собой самостоятельно. Я не нанимался тебе в сиделки. — Тогда, возможно, твое неотложное дело в белом накрахмаленном воротничке согласится проводить со мной двадцать четыре часа в сутки, пока я не сдох от скуки и нехватки в моей крови эндорфина и окситоцина из-за воздержания от какого-либо секса? Как тебе мое предложение, аджосси? — Чонгук переключается на незнакомца, растягивая губы в соблазнительной усмешке, пестря блядской нахальностью. Его пальцы, украшенные яркими эмалевыми кольцами, тем временем, цепко впиваются в его бока и плотно облегающий талию пояс юбки. Омега замирает в требовательной позе, демонстрируя выглядывающие из-за задравшейся укороченной футболки наколки на виднеющихся ребрах. Россыпь полых звезд, усеявших тонкую кожу, тянется вверх под кромку пастельного поло, скрывая размеры крошечного узора. — Мой съебавшийся заграницу ебырь подговорил этого гремучего импотента не выпускать меня наружу. Однако они оба не учли, что принцесса не может обходиться одной дрочкой на протяжении целого месяца. — Вау, Джун, с ним вряд ли можно соскучиться. — язвительность Рина только подогревает недовольство, сияющее в глазах скромно поджавшего губы Намджуна. Это пиздец как утомляет. Он изначально был уверен в том, что ему хватит выдержки противостоять прилипчивости Чонгука, — стоит заметить, в период пассивной фазы его гормонального цикла, — но Чонгук исчерпал все его силы своими постоянными разговорами о сексе и несправедливости. Отказ от алкоголя сделал омегу крайне нетерпеливым и взвинченным. Эти капризы не обуславливаются ничем, помимо вредности юноши, избегающего одиночества в ограничивающих его свободу условиях. — Извини, конечно, детка, но я Тэхена опасаюсь. Это, на мой взгляд, самоубийство — соглашаться на твое предложение, зная, что он сегодня возвращается. Рин глумливо усмехается, отталкиваясь от спинки дивана, чтобы подняться на твердые ноги. Омега не смотрит в его сторону, не считая нужным тактично уступить дорогу, чтобы пропустить мужчину, когда тот проходит очень близко, одаривая его выразительным хмыком и льстивым взглядом, скользящим вниз, к развивающейся на ветру юбке, едва прикрывающей округлый зад. Мужчина уходит, напоследок махнув Намджуну на прощание, сообщая о своем уходе. Задерживаться здесь он не станет, учитывая полученные инсайды, из которых стало известно, что босс заявится в Мёндон с минуты на минуту, в то время, как Рин отсутствует на своем обычном месте. Тэхена подобные нарушения регламентированной дисциплины бесили. — Он прав? Тэхен возвращается? — Чонгук звучит неверяще при всем своем желании продемонстрировать свое полнейшее безразличие. Омега погрустнел, передергивая неосознанно подрагивающими из-за перегрева плечами, оборачивая пристальный взгляд в направлении ушедшего мужчины, скрывая нервозность, просочившуюся в мечущиеся по пустынному полю зрачки. Они не контактировали целый месяц, который каждый проводил по-своему. Пока Тэхен скрывался на другом конце света, трахая для разнообразия местных шлюх, Чонгук пытался привести себя в порядок, чтобы избавиться от воя блядской сущности в своей голове, что начинала заебывать его своими истериками из-за двойного предательства предначертанного. — Предлагаю тебе присесть и подумать над тем, как ты будешь скрывать от него свое теперешнее состояние? — Намджун дергает его за руку, усаживая на диван рядом с собой, замечая легкую неустойчивость омеги, которая стала его одолевать на жаре. Чонгук зачесывает пальцами уложенные за ухо волосы, обращая внимание мужчины на таинственно мерцающую на свету дорогостоящую заколку, подаренную, по всей видимости, Тэхеном. Она выбивается из светлой, пастельной цветовой гаммы его, на первый взгляд, невинного образа. Намджуна это удивляет: омега всегда примеряет на себе рубины, даже если они не соответствуют его стилю. Это чертовски странная привычка, природа которой мужчине до конца еще неизвестна. — Зачем мне что-то скрывать? Пусть приедет и увидит, что он со мной сделал. — Чонгук давит безотрадную усмешку, опуская размытый убывающей ясностью взгляд на свои колени, цепляя короткими ноготками плотно облегающую его ноги сетку белых колготок. Намджун очень часто смотрел на него с сожалением, с тем самым, которое он жаждал получить от искренне раскаявшегося Тэхена. Это были его несбыточные мечты. В действительности же жалость мужчины его напрягала, вызывая отторжение. Он не хотел, чтобы ему шаблонно сочувствовали, а потом в разгар очередного конфликта принимали сторону Тэхена. Намджун был слишком предан ему, а Чонгук был нацелен на истребление этой дружеской привязанности. — Он ебался с кем-то, я это чувствовал… это неприятно. — О, sweetie, он просто соскучился по тебе. — Намджун вновь подключает свое это противозаконное обаяние, оглаживая ладонью его лопатки в утешающем жесте, чтобы унять истошный рев омежьей сущности. Чонгук закатывает глаза, отворачивая расстроенное лицо: чертов. Намджун. опять. выгораживает. Тэхена. Мужчина даже не старается создать вид, будто пытается усидеть на двух стульях одновременно. Он сидит твердо и уверенно на одном, излучая оттуда свою обильную нежность. — Он вернется, и все у вас тотчас наладится. — Ты издеваешься надо мной? — Чонгук дергает плечом, на котором задержалась чужая накрывающая его теплом ладонь, чтобы избавиться от очаровывающего его ум влияния. Да, Намджун не был погружен в подноготную их отношений, чтобы отказываться от оказания солидарной поддержки своему приятелю, но он ведь прекрасно знает, кто является зачинщиком всех разожженных распрей. Его капающие на мозги сердечные уговоры, совмещенные с ласковым утешением и легким назойливым убеждением, действовали на омегу, как гипноз, заставляя привыкать к мысли, что все, что делает Тэхен — это нормально. Намджун не был ему другом, но он поступал, как самый отъявленный недруг, заставляя омегу сомневаться в правильности своих моральных устоев. — Я нужен ему лишь для секса, в остальном я бесполезен. — Почему ты так в этом уверен? Он любит тебя, соглашусь, своеобразно, но любит. — Намджун, глубоко вздохнув, поднимается с насиженного места, подбирая паттер и мяч, чтобы вернуться на поле. Омега откидывается назад, вытягивая спущенные с дивана ноги, обутые в массивные конверсы. На его лице растерянность на пару с легкой сонливостью из-за разомленного на солнцепеке нетрезвого состояния. — Просто отвечай на его попытки взаимностью. Это во многом упростит твою жизнь. Омега размыкает опустившиеся веки, вглядываясь в легкую волнообразную гладь закрепленного у колонн навеса, проигрывая в своей голове озвученное альфой предложение. До чего дошел абсурд: теперь его будут убеждать в наличии ложных чувств, чтобы он испытывал к Тэхену привязанность и благодарность. За что? За вернувшиеся перспективы стать самым высокооплачиваемым блядуном в стране? Чонгук не за этим призванием гнался тогда, после выпуска из детдома, когда не получил должной финансовой поддержки от государства. Он хотел стать кем-то самостоятельно, а не лечь под кого-то, чтобы добиться чего-то. Тэхен держал его в ежовых рукавицах, и это мало соответствовало правильному пути в перспективное будущее. Наоборот, казалось, будто его у омеги отнимают, создавая иллюзию надобности его нахождения подле Тэхена, рядом с ним и под ним. — Дело не в любви. Он терпит меня, потому что мы истинные. — омега ежится из-за недовольства, вслушиваясь в звук удара клюшки по легкому шару, что с первого раза отправляет его в полет над поляной, прямиком в отмеченную флажком лунку. Намджун, промолчав, продолжает игру, готовясь к новому броску. — С его стороны достаточно злости по отношению ко мне, чтобы я знал, что он зависим, но никак не влюблен в меня. Наблюдающий за игрой Чонгук оправляет короткую длину юбки, натягивая ее на открытые бедра, чувствуя странный дискомфорт. Ощущение, словно за ним всюду следят, не дает ему расслабиться, образовывая повсеместно волнительную тягу в груди. Отсутствие Тэхена ничуть не облегчило ему жизнь: его окружали преданные сторонники мужчины с такими же свирепыми характерами и извращенными понятиями. Единственное, что их сдерживало, — это неафишируемый неприкосновенный статус омеги главаря. — Вы ведь давно знакомы, верно? Он всегда был таким подонком? — Чонгук скользит подошвами по гладкому настилу, украдкой озираясь на увлекшегося игрой Намджуна, склоняя голову к плечу, вглядываясь в его высокую фигуру под новым наклоном, что придает его внешнему виду притворную задумчивость. Намджун не любит обсуждать прошлое, ровно точно также, как и омега, избегая подобные темы, особенно, когда они касаются Тэхена и их дружбы. Чонгук неустанно расспрашивал его об этом, вуалируя все под безобидный интерес. Намджун имел право ему не доверять, не убедившись в его надежности. — Подонки формируются и вырастают из относительно неплохих людей. Я не застал эти времена, поэтому мне нечего тебе сказать. — Намджун накрывает ладонью ослепленные солнечным светом глаза, чтобы всмотреться вдаль, куда улетел крошечный мяч. Смотреть в сторону Чонгука опасно, ведь омега может воспринять все не так, как есть на самом деле. А он может, потому что хочет, чтобы на него обращали внимание, цепляясь за любой неосторожный взгляд альфы, как за причину сменить псевдо дружескую обстановку на более пикантную. Чонгуком управляла злость и обида, от которых он хотел избавиться, отомстив Тэхену, но делать это через Намджуна было бессмысленно, а отыскать кого-то другого под таким чутким надзором практически невозможно. — Разве дружба с ним не утомляет тебя? Стелиться под кого-то, кто является Тэхеном, очень утруждающе, учитывая его доминантность. — Чонгук добавляет томности своему коварному вопросу, любуясь шириной мощных плеч и проглядывающимися сквозь футболку очертаниями покатых мышц в районе напряженных лопаток, чтобы узреть задатки чужой настороженности. Намджун привлекает его, как потенциальный альфа, с ним комфортно находиться в одном помещении или вблизи. Мужчина свою сущность осмотрительно подавляет, чтобы не провоцировать сексуально активного юношу на возникновение какой-либо привязанности. Чонгук был омегой его друга, он это четко для себя понимал. Но понимал ли сам Чонгук, что у него есть альфа, которому он должен оставаться верен, было для него огромной загадкой. — Что тебе даст конкретика о наших отношениях? У тебя есть планы на этот счет? — Намджун чувствует подвох в странных разговорах омеги, так или иначе, возвращающихся к личным вопросам о Тэхене. Чонгук мало о нем знает, потому много интересуется, но не банальными вещами, как, если бы хотел разузнать человека поближе, а слабыми сторонами, через которые ему бы удалось отдалиться от предначертанного. Тэхен это предполагал, когда запрещал своему ближайшему окружению говорить с омегой о себе и синдикате, чтобы не оставлять ему подсказки на пути к желанной истине. — Нет, Джун-а, я просто хочу понять, где я нахожусь, кто вы такие и почему я не могу избавиться от горького ощущения обманутости. — Чонгук снимает ногу с ноги, покидая уютное место под навесом, чтобы попасть под прямые лучи палящего ультрафиолета и легкий ветерок, нежно перебирающий складки милой юбчонки. Намджун поворачивается к нему лицом, облокачиваясь на опертый в газон паттер, занимая устойчивую позу перед надвигающимся омегой. У Чонгука красивая улыбка, если бы только он не пытался ее искажать притворством, она бы казалась даже милой. — Я устраивался сюда из-за огромных чаевых, но, что-то упрямо подсказывает мне, что остальные омеги не получают ни гроша после всего того, что с ними здесь делают. — Ты решил копаться в этом, несмотря на предупреждение Тэхена? — Намджун отвлеченно усмехается, вздергивая брови в легкой издевке над безрассудной самонадеянностью омеги. Чонгук, на самом деле, был достаточно отважным, чтобы тягаться с ним или даже с Тэхеном, но ему не хватило бы смелости встретиться лицом к лицу с обратной стороной жизни его предначертанного, в которую он по незнанию уже втянут. Если омегу отвращала вершина айсберга, которую ему позволили увидеть, то интересно узнать, какова будет его реакция на куда более мрачные подводные глубины этого детища. — Ты сказочно глупый или слишком отчаянный? — Любой на моем месте давно бы свихнулся от такого отношения. — Чонгук сладко улыбается, отвлекая внимание Намджуна от руки потянувшейся за его клюшкой. Альфа отдает ее без возражений, завороженно наблюдая за действиями омеги, что, поспешив его обойти, направляется туда, куда закатился поданный на поле мяч. — Я чувствую, когда мне лгут. Вы с Тэхеном можете притворяться, что то, что здесь происходит в порядке любых вещей, но я ненавижу, когда мне пытаются это навязать, чтобы запутать меня. Намджун выпускает безотрадный вздох, поражаясь чужой открытой прямолинейности наедине с человеком, который может, как крыса, пересказывать все их разговоры Тэхену. Чонгука это, по всей видимости, не ебет, он наслаждается тишиной и отдаленной трелью обжившихся в саду птиц, наклоняясь за откатившимся к границе грина мячом. Равнодушный взгляд мужчины, с которым выпрямившийся омега сталкивается неслучайно, с мнимой застенчивостью поправляя короткую длину белой хлопчатой ткани, не становится для него открытием, потому что Намджун старался оставаться подозрительно непрошибаемым, невзирая на назойливые попытки омеги соблазнять его самыми дешевыми провокациями. — Итак, все, что у тебя есть, это косвенные подозрения, но этого достаточно, чтобы Тэхен был чуть более осмотрительным с тобой. — Намджун пытается предостеречь, не повев бровью на кокетливый взмах клюшкой у поставленного на колышек мяча. У Чонгука нет шансов в таком случае, а мужчина маловероятно скроет от своего начальника наличие у омеги повышенного интереса к секретам, которые таят в себе жители особняка в Мёндоне. — Я и не пытаюсь подвергнуть сомнениям твое преданное содействие злу. Ты расскажешь ему о моих подозрениях, чтобы получить похвалу за бдительность. — Чонгук не предполагает, он твердо заявляет с толикой заискивания в наставительном тоне. Намджун, вероятно, не знает, как забавно искажается его лицо из-за легкой растерянности, завладевшей его чертами. Чонгук заносит паттер для удара, повторяя в точности за Намджуном, у которого успел зрительно научиться за время их совместного времяпровождения, не боясь промахнуться из-за неопытности. — Не беспокойся, я тоже извлеку из этого свою выгоду. — Какую еще выгоду ты собрался извлекать? — Намджун громко фырчит, сжимая в кулаки руки, обтянутые кожаными перчатками, глядя в затылок безмятежного юноши, не проследив за силой и качеством его удара. Омега резво оборачивается к нему лицом, проигнорировав вопрос, и мужчине вовсе не нравится повышенная концентрация несуразной кокетливости в его переменчивом поведении, что, зная характер Чонгука, не предвещает ничего хорошего. — Хочешь провоцировать Тэхена? — Хочу заставить его пожалеть о нашей встрече. — поправляет омега, качнув головой в жеманной безобидности, что не вызывает доверия у глухо хмыкнувшего Намджуна. Вдалеке слышится гул автомобилей, паркующихся у парадного входа особняка, привлекая внимание обеих пар глаз. С площадки для игры в гольф почти не виден въезд на территорию, зато видна парковочная тропа, соединяющая крыльцо и дорогу, по которой подъезжают служебные машины, представительно сопровождающие выделяющийся на их фоне алый мустанг. — Вот и настало время посмотреть, как ты справишься с этим в одиночку. — Намджун беззлобно усмехается, оценив излишнюю пафосность долгожданного прибытия своего друга, оборачивая любопытный взгляд на омегу, цепляясь им за остатки угаснувшей искры в глазах оцепеневшего омеги. — Советую тебе передумать. — альфа растягивает губы в кривой усмешке, сталкиваясь с оторпелостью чонгуковых глаз, снимая продетые в воротник футболки очки, с важным видом помещая их на переносицу, чтобы скрыть от омеги лукавый проблеск преумноженного превосходства. Наконец, с возвращением Тэхена все вернется на круги своя, и Намджуну больше не прийдется терпеть омежий жуткий нрав. — Я не стану тебе помогать, если это, в конечном счете, навредит мне или Тэхену. Просто не доставляй нам проблем, этого будет достаточно. Чонгук не выглядит довольным, когда Намджун подходит ближе, чтобы отобрать свой паттер из рук опешевшего омеги, напоследок одарив его притязательным взглядом. Широко улыбающийся мужчина стремительно удаляется в направлении дома, оставляя омегу одного, посреди открытой поляны. Солнце скрывается за облаками, переставая слепить всматривающиеся вдаль глаза. Чонгук поджимает дрогнувшие в усмешке губы, заносчиво встряхивая головой, чтобы убрать лезущую в глаза вьющуюся прядь.