"Если бы не обстоятельства"

       «…Порой мне кажется, что эта жизнь отчаянно смахивает на жуткий сон. Особенно последние четыре года. На календаре одна тысяча семьсот двенадцатый год от рождества Христова, а мне кажется, что я родилась в этом кошмаре. Англия проживает не самую прекрасную эпоху, теряя каждый день по несколько тысяч жизней. Существование всё больше смахивает на отчаянный сюр, приводящий всех к грани, с которой уже не хочется вернуться. Я бы не хотела, если быть честной. Не в этой ситуации.       Не первый день слышу плач матери в окружении прислуги, собирающей вещи для путешествия в неизвестность. Отец улаживает вопросы с продажей поместья. Я родилась здесь, как и он, а прежде мой дед и все, кто носил когда-то и ныне носит фамилию О’Нил. Семья разорилась с приходом чумы… Из наследников, выживших в это страшное время, осталась только я. Я, уже почти позабывшая о том, как выглядит мир за пределами поместья и наши земли, как зелены пастбища, и как шумит листвой густой лес на окраине Бирмингема, который… когда-то был вхож в наши владения. Земли распродаются в попытках покрыть долги. Продаётся и скот, за которым уже некому ухаживать. Чума унесла наёмных работников — жителей близлежащих деревень.       Лекари не справляются, да и с чего бы пытаться, если звонкой монеты на оплату их услуг нет почти ни у кого. Со стороны бывшего пастбища частенько курится дымок и вырастают курганы, где хоронят тех, кто не выжил. Их очень хорошо видно из окна моей спальни, расположенной на втором этаже поместья. От прислуги, прежде наполнявшей наш дом, тоже осталось всего трое: моя гувернантка Эмма, кухарка Шарлотта и помощник отца Эдвард. Уже через несколько часов они получат расчёт и будут свободны от работы в этом доме, которому прослужили не один год. Впрочем, возможно, Эмма захочет поехать с нами. Она ещё молода…       Мне отчего-то невероятно страшно. Три года назад, пока пандемия не приняла такие дикие обороты, мне пророчили представление при королевском дворе Анны Стюарт. Шансов на это у дочери владельца мануфактуры почти нет, но в последние годы отцу удалось наладить поставки нашей шерстяной ткани ко двору, и покупатели из дворца готовились оказать протекцию. Однако, после смерти обоих братьев, даже статус и вхождение в фавор оказались малопривлекательными, в отличие от первостепенной задачи — выжить.       Мне страшно покидать свой дом, свою родину, свою страну… Но отец настаивает, что спастись можно, только преодолев океан и оказавшись по другую его сторону. Туда пандемия не докатилась и, вероятно, не доберётся вовсе. Слишком далеко… Но что ждёт нас там?       Я не знаю…»              — Дитя моё, пора! — Матушка заглянула в комнату, — экипаж уже ждёт. Думаю, ты захочешь проститься с Эммой…       — Д-да… Минутку. — я сглотнула, глядя на расплывающиеся от слёз строчки своего дневника, — мне осталось только сложить… пару мелочей…       — Побыстрее, милая.       Матушка ушла, и я закрутила чернильницу, отёрла перо о чистую ткань. Несколько раз подув на чернила, чтобы просохли быстрее, переложила страницу пергаментом от клякс, и сложила свои последние пожитки в небольшую сумку. В её недрах покоилось ещё несколько чистых записных книжек, призванных скрасить дни в путешествии, материалы для вышивки и несколько мелочей — в память об утраченном доме.       «Я не хочу… уезжать…» — вздохнув, накинула на плечи платок, закрепила на голове чепец, рассматривая себя в отражении. Где-то в глубине души я всё ещё надеялась, что когда-нибудь вернусь сюда. Ведь приметы придуманы не просто так, верно?..       В зеркале отразилась пятнадцатилетняя девица в голубом платье с ворохом нижних юбок. Черты лица были ещё детскими и совсем не подходили взгляду, который семья называла ледяным. Затянутый корсет делал талию узкой, как этого требовала мода, но почти не позволял дышать. Неудобство вызывало всё: всё тот же корсет, жёсткие новые туфли, впивающиеся шнуровкой, ленты, поддерживающие чулки, колючая накрахмаленная исподняя рубашка, шпильки в волосах. Видимо, сейчас я искренне надеялась, что каждый каприз позволит отсрочить поездку хотя бы на минуту, но с первого этажа уже доносился топот.       — Пора… — прошептала я, взяв с тумбы веер, и поплелась к лестнице.       Завершающаяся суета на пороге переходила в тоскливый вой. Плачущая Шарлотта, бледная Эмма… Эдвард, правда, оставался вполне доволен. Судя по всему, отец предпочёл взять его в поездку. С другой стороны, это было правильным — его помощник утратил семью в эпидемии и не был привязан к этой земле ничем, кроме прошлого. Я со вздохом отдала ему свой незначительный багаж, чтобы отнести в экипаж, и без стеснения нырнула в объятия гувернантки. Слёзы текли без остановки, и Эмма тоже расплакалась, хотя до последнего старалась сдерживаться.       Чуть отстранив меня за плечи, она обхватила мягкими ладонями моё лицо, грустно улыбаясь:       — Ну… Ну, полно вам, моя прекрасная мисс. Не желаю видеть, чтобы эти лучистые глазки роняли слёзы.       — Но ты сама плачешь! — деланно возмутилась я, — это нечестно…       — Дитя, так должно и правильно. Ваша жизнь дорога каждому из нас, и чтобы её сохранить, стоит уехать. Кто знает, когда пандемия пойдёт на спад. — Она вздохнула, тронув губами мой лоб, чем снова вызвала водопад слёз, — пишите мне. Не забывайте практиковаться в языках. Одно письмо в месяц. На французском, потом на немецком. И обязательно отыщите на месте побольше литературы. Обещайте мне, моя милая мисс О’Нил.       Я прикрыла глаза, кивнув:       — А ты отправляй ответы, как только получишь мои письма.       — Обязательно! — Эмма просияла, утирая мои щёки большими пальцами, — счастливого пути…       Ещё одно порывистое объятие. Сухопарая гувернантка от тревоги и горя выглядела бледной тенью, отчаянно цепляющейся за меня. Очередная причина для страхов — я знала её больше и лучше родной матери. Едва отлучённая от груди, угодила в заботливые руки Эммы, которые той вот-вот предстояло разжать, чтобы позволить мне уйти.       Руки сменились, и запах лёгких духов перешёл в аромат свежей выпечки. Шарлотта — невысокая полноватая женщина в простом платье и переднике, с крахмальным чепцом на голове, тоже натянуто и через силу улыбалась. С ней прощаться было не легче, чем с Эммой. Она тоже заменила мне мать, выхаживая во время простуды, принося в мою спальню молоко с мёдом и ароматными пирогами. Подкармливала меня даже когда в наказание за проступки лишали пищи в воспитательных целях. Моя милая Шарлотта, не умевшая говорить красивых слов, не выученная даже писать и читать, всегда обладала огромным добрым сердцем. Она шептала молитвы над моей колыбелью и готовила самый вкусный во всей Англии чай, который сама всегда терпеть не могла.       В висок долетел шепоток:       — Мисс О’Нил, в экипаже корзинка. Там наверху ваш любимый ревеневый пирог. — вздох: — Берегите себя… Чужбина там. Опасно.       — Обязательно, — я отстранилась, опустив голову, но нашла в себе силы выдавить улыбку сквозь слёзы, прощаясь с теми, кого искренне любила: — Не теряйте друг друга. Я буду сообщать новости, как только окажемся на месте. Долго будут идти письма…       — Храни вас господь, мисс… — Шарлотта перекрестила меня, тоже утирая слёзы, скатывающиеся с румяных щёк.       Кивок, и я покинула дом, стараясь не оглядываться. Родители уже были в экипаже, на крыше которого покоилось несколько сундуков с ценностями и одеждой, которую решили брать с собой. Эдвард помог мне забраться в кабину, поднял лесенку и захлопнул дверь. Матушка нетерпеливо ёрзала, предвкушая смену обстановки, но ради порядка продолжала причитать о том, сколько всего приходится оставлять, укоряя отца, словно тот сам был повинен в распространении чумы.       Он же хмуро глядел в окно, мысленно прощаясь с поместьем, которое долгое время процветало, но пришло в упадок. Кажется, очутись я в его голове, увидела бы все воспоминания от начала сознательного возраста до сегодняшнего пробуждения. Невольно потянувшись со своего места, я тронула пальцами его ладонь. Она была холодна от волнения. Отец вздрогнул, но выжал улыбку, прикрыв глаза и благодарно сжав мои пальцы. Решительно задёрнул шторку, переводя взгляд на нашу небольшую компанию.       Экипаж тронулся, и пальцы отца сжались крепче. Кажется, в этот момент я окончательно осознала, что как прежде уже никогда больше не будет. Впереди ждала изнурительная поездка, после — плаванье, которое продлится неизвестно сколько времени, прежде чем корабль достигнет колоний Нового Света. Пришлось приложить невероятное усилие, чтобы не начать снова заливаться слезами. Расстраивать родителей я не хотела. Каждый из них переживал происходящее по-своему. Кому-то переезд давался проще, кому-то сложнее. Матушка всегда была легче на подъём.       Отец вздохнул:       — Я отправил часть стада вперёд. Должны разместить в трюме. Хватило средств на провиант. Овцы молодые, плодовитые. Возможно, на новое место прибудем уже с небольшим приплодом. — пробилась неуверенная улыбка: — Не совсем с нуля начинать. Пришёл ответ от губернатора колонии, что землю выделили, и сейчас идёт подготовка пастбищ. Лес всё равно вырубается на строительство. Полагаю, при должном усердии удастся открыть новую мануфактуру. Край достаточно прохладный, чтобы шерсть была востребована местными.       — Ох, Джеймс, снова вы о делах… — матушка чуть надула губы, — нет-нет, я понимаю, что это наш хлеб. Но неужели сейчас вы не можете хотя бы немного отвлечься?       — Миссис О’Нил, отдых будет длиться ближайшие несколько месяцев, покуда мы не достигнем берега. На вашем месте я бы молился Богу, чтобы плаванье прошло спокойно, и ветер был попутным.       Матушка недовольно фыркнула, раскрыв веер, обмахиваясь, будто в экипаже было излишне жарко. Одёрнула шторку у своего окна, глядя на проплывающий мимо пейзаж некогда родных земель. Неуютная тишина затягивалась. Я больше не пыталась их примирить, не раз получая в свой адрес недовольство от матери и выслушивая нарекания о своей инертности и нежелании обозначить хоть какую-то позицию о…       Пейзаж быстро наскучил, и взгляд карих глаз матери сместился на меня:       — Дитя моё, ты упустила возможность здесь. Постарайся хотя бы на новом месте присмотреться к кавалерам. — Она чуть усмехнулась: — Вот только сомневаюсь, что в тех краях можно будет отыскать достойную партию. Дикие места, краснокожие, атакующие поселения, полное отсутствие комфорта и никаких связей с Короной, кроме колонизаторов и пилигримов церкви…       — Матушка, я не хочу обсуждать эту тему тысячный раз. К тому же, в эти тёмные времена моё замужество является последней идеей, которой следовало бы уделить внимание. — Я потянулась к своей сумке, выуживая прихваченную по случаю книгу Френсиса Бэкона, чтобы скрасить поездку до постоялого двора, или же до каюты на корабле, если повезёт не застать распутицу. — Время слишком нестабильное… Неужели вы пожелали бы мне хоронить жениха, появись такой в обозримом будущем в условиях пандемии?..       — Сара, милая, в твоём возрасте я уже носила тебя под сердцем… А ты тратишь время, которое, как раз в текущих реалиях остаётся совершенно нестабильной величиной на всякие глупости вроде этого чтения! — раздражённый тычок сложенным веером в обложку моей книги, — будто это как-то поможет привлечь достойного мужчину.       Отец скептически поднял брови:       — Моя дорогая Элен, вам не кажется, что образованные молодые леди куда более востребованы в достойных семьях? — поинтересовался он у матери.       Снова раздражённый взмах сложенным веером:       — Женский разум должен быть направлен на продолжение рода, ведение хозяйства и выполнение своих обязательств перед мужем. Так предписано церковью, и едва ли для этого требуется изучать книги о политике и географии, или философские труды. Это мужское дело…       Мне отчаянно захотелось закатить глаза. Для матери, кажется, единственной целью после утраты сыновей стало моё замужество, чтобы «не прозябать в нищете», как она любила говорить. Отец не был с ней солидарен, по первой просьбе даже в безумно голодные времена изыскивая средства, чтобы приобрести мне очередную книгу. Между ними словно происходила какая-то безумная гонка с острой потребностью дать мне достойное будущее, правда, диаметрально противоположное для каждого. «Женский долг» и знания, которые никогда не будут лишними.       Постепенно, книга отвлекла от гнетущих мыслей, и я расслабилась, почти не замечая пролетающего времени. Дорога под колёсами экипажа была ровной, и с погодой, невзирая на начало марта повезло. Лишь лёгкий дождь, несколько минут барабанивший по крыше, вызвал толику любопытства, заставив выглянуть в окно. Мы проезжали одну из деревень, которую я не знала. Взгляд выхватил женщину с покрытым язвами лицом. Она, пошатываясь, брела по грязной улочке и прижимала к груди краюху хлеба. Меня слегка передёрнуло от зрелища. Не от отвращения, а из жалости… В отличие от матушки, прижавшей к лицу надушенный платок, словно в нос ударил аромат нечистот, я скорее сочувствовала тому, что выживающих из десяти заболевших было всего двое при удачном раскладе.       Ещё спустя время я задремала, выронив книгу и откинувшись на спинку сидения экипажа. Размеренная качка убаюкивала. Сон отчего-то, словно в противовес последним проведённым дома ночам, был спокойным, красочным и весьма занимательным. Воображение рисовало путешествие, которое предстояло, в деталях. Я читала уже достаточно книг о первооткрывателях и экспедициях, представляя примерно, каким будет наш корабль, как будут выглядеть океан и новая земля, пока ещё знакомая лишь по скромным иллюстрациям всё в тех же книгах.       Экипаж дрогнул, останавливаясь, и отец потрепал меня по руке, протягивая яблоко и пирог в салфетке, вынутые из корзины, что собрала Шарлотта.       — Небольшой привал, милая. Если желаешь, можешь пройтись. Только недалеко, — попросил он.       Я улыбнулась, распахнув дверь экипажа и без лестницы спрыгивая на землю. В спину неслось недовольное ворчание матери, не оценившей моей подвижности — мол, она портит образ достойной молодой леди. Хотелось ответить колкостью, но это уж точно не вписывалось в благообразный облик, и я, лишь балансируя яблоком, поставленным на кусочек пирога, потянулась, разминая ноги и затёкшую от поездки спину. Тревожность, кажется, отступила почти полностью. Тоска оставалась только потому, что пришлось оставить действительно дорогих моему сердцу людей.       «Сон способствовал…» — внутренняя усмешка и попытка оправдаться.       Удивительно чистое небо для начала весны, обманчиво тёплое солнце, белые пенные шапки облаков, лениво проплывающих над едва начавшей зеленеть рощей, расположенной в отдалении. Судя по дыму, поднимающемуся над деревьями, поблизости была деревушка. Оглядевшись, я оценила дивный пейзаж: перед моими глазами расстилалось поле, бережно укрытое молодой травой. Непроизвольная улыбка, и воображение представило прогуливающихся по нему овец. Всё же чувствовалось, что от дома мы уехали не так уж далеко… «У меня больше нет дома» — дёрнув подбородком, вспомнила я.       Взгляд зацепился за камень неподалёку. Достаточно большой, чтобы можно было организовать своё подобие пикника. Снова невольно улыбнувшись, я побрела к нему, собираясь усесться и начать трапезу. Хрустящее яблоко оказалось удивительно сочным. Почему-то я любила эти фрукты больше всего. Быть может, опять же, из-за воспоминаний о нашем огромном саде, чей урожай набивал кладовые и частично отправлялся жителям деревни, примыкавшей к нашим землям. Последний раз я покидала поместье, не считая сегодняшнего дня, два года назад, именно с целью раздать крестьянам и рабочим мануфактуры яблоки, урожай которых едва ли не ломал деревья тяжестью.       Подойдя почти вплотную, я различила шуршание за камнем, а спустя мгновение из-за него появилась всклокоченная голова ребёнка. Мальчик, кажется… К горлу подкатила дурнота, его сдавили очередные слёзы: всё лицо ребёнка покрывали чёрные язвы и нарывы. Он едва мог открыть слезящиеся глаза, хрипло дышал и поторопился отвернуться, стыдясь своего облика. Отшатнулся от камня, через силу передвигая ногами, чтобы уйти подальше, что-то неразборчиво бормоча. Я глядела в ссутуленную спину, укрытую засаленным груботканым сюртуком, явно недостаточно тёплым, чтобы мальчик не заболел.       Сглотнув слёзы, я чуть подалась вперёд:       — Постой!.. Погоди, пожалуйста… — сделала ещё полшага, — не убегай, прошу.       — Простите, мисс… — он обернулся, всё равно отступая, низко склонив голову, — я заразный. Вам не стоит…       — Подожди. — повторила я, — ты голоден?..       — Нет, мисс. Точнее, это не имеет значения. — Он шмыгнул носом, неожиданно оступившись, и повалившись на спину охнув и заплакав, — Господи помилуй…       Я сглотнула, едва не рванувшись вперёд, чтобы помочь ему подняться, но неожиданно обхвативший меня со спины отец не позволил.       — Что ты творишь?! Он же болен, милая! — встревоженно прошептал он, наблюдая, как мальчик со слезами поднимается, — ему не помочь.       Дёрнув головой, я попросила:       — Отпусти. Я не буду подходить к нему близко. — Руки разжались, и я встала ровно. Затем подошла к камню, всё ещё глядя на мальчика, застывшего со слезами на исковерканном нарывами лице, — возьми, пожалуйста. Это пирог с ревенем. Очень и очень вкусный. Тебе нужны силы. И я… Я надеюсь, что ты всё же поправишься.       Пирог в салфетке лёг на камень, и я отступила, разворачиваясь к протянувшему руку отцу. Несмело вложенные в тёплую ладонь пальцы показались мне ледяными от волнения и страха. Образ ребёнка застрял в памяти, и я поняла, что не смогу выдернуть его, кажется, уже никогда. Позади раздался шелест торопливых шагов, и я улыбнулась сквозь слёзы, понимая, что мальчик всё же забрал угощение.       Хриплый крик в спину:       — Спасибо, добрая мисс! Храни вас Боже!..       — Умница. — отец улыбнулся, погладив мои пальцы и уводя обратно к экипажу.       Матушка выглядывала из кабины, не слишком довольная зрелищем, привычным брезгливым жестом прижимая платок к носу и губам. Судя по выражению лица, отцовское мнение она не разделяла. Стоило нам подойти, скрылась в недрах кареты, снова опустилась на сидение, приглаживая юбку. Резкие раздражённые движения, не сулящие ничего хорошего. Назревал воспитательный скандал, который матушка закатывала, если происходило что-то, расходящееся с её нормами поведения, привитыми давно и не подлежащими изменению.       Отец помог мне забраться в экипаж, поднял лесенку и захлопнул дверь. Ударил рукой по стене, давая кучеру сигнал, что привал окончен. Скрип колёс и тишина. Я сжалась на сидении, виновато опустив глаза. Понимала, что эта чума невероятно заразная, но мальчика я не касалась. И даже ветер дул в мою спину. Если и был шанс заразиться… «Что ж, так тому и быть» — вздохнуло подсознание. Потянувшись было к сумке, я отметила, как отец снова откинул полотенце с корзины, собираясь дать мне ещё кусочек пирога взамен тому, который я отдала бедному мальчишке.       Матушка дёрнула подбородком, обозначая своё отношение к тому, что я получу замену тому, что отдала:       — Мистер О’Нил, я категорически против того, чтобы она получила свою долю обеда. Прикармливая больных бродяг и рискуя заразиться, она подводит всех нас под небесный суд и должна быть наказана, — она гневно поджала губы. Взгляд сместился на меня, — дитя, я искренне надеюсь, что когда-нибудь ваше милосердие не выйдет боком вам лично и всем нам. Вы леди из приличной семьи, и быть снисходительной к умирающему отребью — глупая затея.       Отец вздохнул и хмуро покосился на неё:       — Элен, она поступила верно. Даже если мальчик умрёт, то хотя бы перед смертью познает добро. Милосердие признак не скудного ума, а большого сердца. — И всё же сдался под её взглядом, передавая мне ещё одно яблоко, — возьми хотя бы это, милая…       — Я не голодна. Аппетит пропал… — мотнув опущенной головой, я вжалась лопатками в спинку сидения и сцепила руки на животе, — Спасибо.       По крыше экипажа, словно отвечая на застывший перед моими глазами образ искалеченного чумой ребёнка, ударили тяжелые капли начинающегося ливня. «А ведь небо было пронзительно чистым в тот момент, когда экипаж «встал на отдых» — я отвела занавеску от окна, выглянув наружу. Нависшая свинцовая тяжесть, подгоняемая порывами ветра с холмов, торопилась вылить на землю и свои слёзы, чтобы оплакать тех, чьи глаза сегодня закроются навечно.              Конец прошедшего дня я помнила весьма смутно. В Кардифф мы добрались далеко за полночь. Тело затекло до безумия, и было сложно заставить себя пройти санитарную проверку, которая была организована в порту для отбывающих из Англии в Новый свет. Обнажившись до приемлемого, чтобы показать чистое без язв тело, я наконец получила право взойти на борт и занять арендованную на время плаванья каюту. Постель показалась мне самым желанным местом в мире. Голод, усталость и страхи после кошмаров, преследовавших всю дорогу, вымотали до предела.       Едва голова коснулась подушки, я провалилась в вожделенное небытие…       Во сне всё было по-прежнему. Поместье, по которому бегают ещё живые младшие братья. Эмма пытается их утихомирить — безуспешно. Это удаётся только Шарлотте, после обещания испечь их любимые пироги к обеду. Отец в кабинете ведёт расчёты и готовит письма поставщикам красок для ткани. Матушка в платье и чепце занята вышивкой. Покой и благоденствие, которые утрачены безвозвратно. Словно память пытается показать то, с чем пришлось попрощаться, чтобы сохранить собственные жизни. Увидеть то, чего не будет больше никогда.       В поместье чума пришла неожиданно, вместе с рыночными товарами и крысами, пробравшимися в корзины. Первым умер Филипп, мой средний брат. Следом Мэтью, младший. Меня отправили на пансион к отцовской сестре до тех пор, пока всю заразу не вывели. Дом опустел после смерти мальчиков. Матушка замкнулась, став ворчливой и истеричной. Прежде любимые ею книги пылились на полках. Успокаивала только вышивка, запятнанная кровью из проколотых пальцев, которые из-за дрожи вечно были расцарапаны иголками. Отец начал сдавать от усталости, всё чаще запираясь в кабинете, пытаясь работать, чтобы хоть в этом найти утешение.       Всякому трауру приходит конец, и мы не стали исключением — но жизнь разделилась на «до» и «после». В большей мере потому, что когда необходимо было сплотиться, мы отдалились, оставаясь каждый в своём горе. А дальше… дальше по инерции чума, пришедшая из крупных городов, прокатывалась то с запада, то с севера, выкашивая одну деревню за другой. Работники мануфактуры умирали, словно прогоревшие свечи. Едва казалось, что вспышки заканчивались, всё повторялось. Из почти пятидесяти работников предприятия осталось всего четверо, физически не справляющихся с выпасом, подготовкой скота к сбору шерсти и стрижкой. Поредела и прислуга в поместье…       Сон прервался на моменте вчерашнего отъезда от стука в дверь.       Я поднялась на локте, потирая пальцами заспанные глаза.       — Да?       — Дитя моё, если хочешь понаблюдать за отплытием, стоит подниматься. — сообщила матушка.       — Ох-х… Да-да! Я сейчас соберусь! — живо выкарабкавшись из-под одеял, ответила я.       Только сейчас удалось разглядеть каюту полноценно. Обшитые деревом стены, сундук с моими вещами и одеждой, установленный в крепления у стены, закреплённый стол, постель, приткнутый между столом и стеной стул, очевидно, на случай качки, лампа под потолком, до которой без труда можно было добраться, всего лишь вытянув руку. Комната, примерно три на пять шагов, с небольшим окном над столом, в которое все ещё виднелся порт Кардифф и его причалы.       Спешно сдёрнув со спинки стула платье, я нырнула в него, дрожащими руками справляясь с лентами корсета, и понимая, что без помощи не смогу затянуть его достаточно туго. Провозившись несколько минут, удовлетворилась каким-то едва близким к необходимому результатом. Затем спешно привела волосы в порядок, закрепила чепец, прихватила веер и выбежала из комнаты, невольно замерев. Передо мной простирался длинный коридор, который я со вчерашней ночи помнила весьма смутно. Наугад пройдя в один из концов, я всё же обнаружила лестницу.       Судно, как и каюту, удалось разглядеть только сейчас… Четырёхмачтовый корабль, названия которого я не знала, с широкой добротной палубой, множеством канатов, верёвочных лестниц и прочими приспособлениями, непонятными для меня, никогда не бывавшей на побережье чего-то крупнее, чем озеро неподалёку от поместья или реки. Скрученные паруса, снующий туда-сюда экипаж, высокий капитанский мостик, под который как раз и вела лестница из каюты. Едва не задохнувшись от восторга новых открытий, я торопливо подошла к беседующим у одного из бортов родителям.       — …Повезло, что в банк средства поступили точно в срок, — проговорил отец, повернулся ко мне с улыбкой, — доброе утро, милая.       — Доброе. — я воодушевлённо наблюдала за суетой, заканчивающейся на берегу, — Это… невероятно. Он такой огромный!       Хотелось раскинуть руки, смеяться от наполнявших меня новых эмоций и впечатлений. Именно в этот момент почему-то тревоги отступили почти полностью. Почти… Если бы краем глаза не довелось зацепить улицу города, по которой вдоль набережной проезжала телега, гружённая телами умерших за эту ночь от чумы. Эйфория схлынула, оставив меня в растерянности и полном непонимании — какое право я имею радоваться, испытывать светлые чувства после стольких утрат, после того, что ещё неизвестно сколько продолжится?..       Я опустила голову, стараясь сдержать скачок эмоций, когда отец погладил меня по плечу, поняв причину с первого взгляда, обращённого на берег. Причал опустел от товаров. Они были спущены в трюм командой корабля, одетой по форме королевской морской армии. На борт взошли последние торговцы, и матросы с грохотом втянули скрипучие сходни. Прозвучала громкая команда от помощника капитана, и матросы живо начали забираться по канатам и лестницам, распутывая крепления парусов. Ещё команда, и ручные механизмы подняли якоря, удерживающие судно на месте.       Корабль дрогнул, с шелестом развернулись центральный и носовой паруса, выгнувшись от порыва прохладного весеннего ветра до скрипа. Чуть качнуло, когда причал, словно нехотя, начал отдаляться. Ветер наполнил ещё один парус, следом четвёртый, скорость заметно увеличилась, и я ухватилась за ограждение до побелевших пальцев. Родная земля все больше отдалялась, оставляя вспененные морские волны у опустевшей пристани. «Больше у меня нет дома?..» — отчаянно пронеслось в голове, — «Больше не осталось ничего, что ждало бы меня здесь».       Снова старательно осаживая слёзы, я наблюдала, как берег становится словно игрушечным из-за отдаления, а после стирается в очертаниях, укрываясь за дымкой и исчезает вовсе. Напряжённый вздох и дрогнувшие губы всё же выдали, и я, извинившись перед родителями, заторопилась в каюту. Нити оборвались, и мне невероятно хотелось побыть одной. Ещё раз осмыслить всё. Поставить наконец точку в прошлом и открыть новую страницу для настоящего.       Уже почти у лестницы отец окликнул меня:       — Сара…       — Да? — я приложила усилие, стараясь оставить глаза сухими.       — Думаю, нам стоит переговорить с глазу на глаз… — отец приглашающим жестом указал на спуск к каютам, — есть несколько моментов, которые мне хотелось бы обговорить пока это путешествие лишь начинается.       Молча кивнув, я спустилась по ступенькам первой, отошла в сторону, пропуская отца вперёд, и лишь потом пошла следом, предоставляя ему самому выбрать, где будет происходить разговор. Он усмехнулся, толкнув дверь каюты, находящейся напротив моей двери. Отдельная комната, смахивающая на кабинет, но также с постелью, массивным рабочим столом, куда большим, чем тот, что был в моей каюте. Простора было не в пример больше. Впрочем, мне не требовалось много места. А родители, как я поняла, делили каюту на двоих.       Отец молча выдвинул для меня стул, снова жестом пригласив устроиться. Я едва удержала изумление — его место всегда было неприкосновенным. Сейчас же меня словно подводили к какой-то весомой мысли. Послушно обозначив благодарный реверанс, я опустилась на предложенное место, пока отец, невзирая на лёгкую качку, мерил шагами каюту, заложив руки за спину. Тишину прерывать я не торопилась, позволяя ему самому определить, с чего следовало бы начать.       Наконец он прочистил горло, спокойно проговорив:       — Прежде всего, я хотел бы попросить у тебя прощения, дитя моё.       — З… За что? — я оторопело вжалась лопатками в спинку стула.       — После смерти мальчиков ты осталась единственной наследницей, терять которую я не имею ни права, ни желания. Ты — мой первенец, и неизменно занимаешь в моём сердце одно из самых главных мест. Твоё благополучие важно, но и жизнь важнее. Потому, разговор о том, чтобы перебраться в Новый Свет, как и переписка с губернатором колонии велись уже год. — отец поджал губы, возобновив маятниковые метания по узкому клочку пространства каюты, — твоя матушка настаивала на том, чтобы отправить тебя ко двору. Протекция позволяла реализовать возможность ввести тебя в круг фрейлин королевы Анны после недолгих, но важных знакомств со значительными деятелями Англии. Однако… Я слишком хорошо знаю, как при дворе распространяются болезни. И чума не исключение. Выбрав между выгодным браком для тебя и сохранённой жизнью, я предпочёл последнее. Прости…       Из меня вырвался нервный смешок. Руки непроизвольно дёрнулись, потирая лицо. «Не по этикету!» — одёрнул внутренний голос.       — Отец, вы ведь знаете моё отношение к замужеству, не так ли? Так есть ли смысл просить прощения?.. — поинтересовалась я нервно.       — Это ещё не всё… — отец он чуть нервно оправил шарф на шее, — всё придётся начинать с самого начала. Признаться, переписка о переезде в Новый Свет, велась уже больше года. Смерть Мэтью стала последней каплей. Я понимал, что имение не спасти. Губернатор любезно сообщил, что нам предоставят жильё на постоянной основе или же временное, если пожелаем отстроить новое имение. Но пока это не рентабельно, как ты понимаешь, и…       Я сглотнула, опустив взгляд на побелевшие пальцы своих рук, сжавшие подол платья. Понимала, что такое решение не было простым, как и понимала, что снова приоритетом стало выживание. Семья лишилась наследников мужчин. Фамилия угаснет в веках, и род О’Нил обрывается на мне, даже если я однажды выйду замуж. Это будут дети уже с совершенно иной фамилией, принадлежащие другой семье.       Отец умолк, отметив моё состояние, вздохнул, подходя к столу и, наполнив водой из графина стеклянный кубок, поставил его передо мной. Благодарно кивнув, я сделала пару глотков, гоня мысли на время перед сном. Сейчас от меня ждали иного.       — Я понимаю. — с трудом кивнув, всё же отставила питьё.       — Не думаю… — отец чуть усмехнулся, — всё, чего мы успеем достичь, будет принадлежать только тебе. Поэтому, я бы хотел, чтобы ты начала вникать в работу мануфактуры, которая будет рождаться на твоих глазах. С нуля, Сара. В отаре будет как фамильный скот, так и выведенные уже на новом континенте породы. Придётся изучить всё, от питания до плотности шерсти, подготавливаемой для пряжи. Ткацкое производство готовится к открытию после первой стрижки. — Встав на знакомую дорожку любимого дела, рассказывая о том, чем мне предстояло заниматься, отец улыбался, — уже сейчас у нас три приплода. К концу плаванья, вполне вероятно, появятся ягнята. Первое время с прислугой и рабочими будет туго. Быть может, появится кухарка и пара помощниц по дому. Приходящих, а не проживающих с нами, чтобы экономия была существенной.       Я снова кивнула. Дальнейшее познание науки и образование зависели теперь только от меня самой, если будут силы. Почему-то внутри не возникало никакой тревоги насчёт этого. Быть может, именно сейчас моё право как взрослого самостоятельного человека, ответственного за свою жизнь и будущее, признавали. Мне предоставили право на жизнь, право на выбор — и дело семьи, веками передававшееся по наследству ещё с тех пор, как во времена второй войны за независимость Шотландии, предки решили обосноваться в Бирмингеме.       «Оправдаю ли я возложенную ответственность?..» — пролетело в голове с нотками отчаянья. Руки подрагивали ещё сильнее. История повторялась. Снова с насиженных мест в неизвестность, и новая династия начиналась… с меня?       — Отец, а мне… Мне хватит сил?       Вздох, и мягкое поглаживание по голове:       — Дитя моё… Думаю, даже будь у меня выбор, я бы всё равно оставил всё как есть сейчас. Сил хватит. Я буду рядом, покуда дышу. А в дальнейшем… Выгодная ли будет партия, или же просто брак, основанный на чувствах — кто знает. Там, куда мы держим путь, возможно, выбор среди знати не так уж велик, но люди готовы строить новый безопасный мир. Хотя бы сейчас. И ты, как никто, будешь там на своём месте. В этом я уверен. — Он воздел палец к потолку, словно что-то вспомнив, и с улыбкой выдвинул один из ящиков стола. В мои руки угодило несколько книг, обёрнутых в бумагу: — Думаю, это скрасит твоё путешествие.        Совершенно забыв о приличиях, я поспешно развернула подарок. В тот же миг счастливо вздохнула, обозревая тиснение на обложках. Томас Мор «Утопия», Никколо Макиавелли «Государь», Бальдассаре Кастильоне «Придворный». Пара переведена, первая на латыни. Её я знала не слишком хорошо, но время позволяло практиковаться. Осталось только надеяться, что я успею вникнуть в написанное и смогу перевести для себя самое важное хотя бы в голове.       Вскинув глаза, я благодарно улыбнулась:       — Спасибо, отец. Вы сделали меня счастливой в этот серый день, — прижав книги к груди, я чуть повернула голову, глядя на содержимое стола: — Я могу узнать конечную точку нашего путешествия?       Отец усмехнулся, подходя к столу и разворачивая карту нового материка:       — Сейчас… Если всё будет благополучно, а течения и ветер весной пока вполне могут это обеспечить, мы прибудем в Бостон через два месяца. Возможно, даже раньше. — Он указал точку на карте, находящуюся на побережье, и провёл пальцем вдоль реки, — дальше маршрут будет пролегать до колонии Уэйленд, и на север. В Сентфор.       Он убрал палец, и я удивлённо посмотрела на затёртое пятно, на карте. Его, видимо, разглядывали и касались не один раз, чтобы убедить себя и окружающих в том, что переезд необходим. Едва ли я что-то могла понять, но хотелось верить, что местность не будет сильно отличаться от той, к которой я привыкла. Успокаивало, пожалуй, в большей мере то, что колония Сентфор находилась в глубине материка. Я знала из книг, что селиться слишком близко к побережью океана опасно. Экономически выгодно, но… Всё же велик риск наводнений, ураганов и прочих неприятностей.       «К тому же, будет хоть какой-то шанс, что из Англии чума не дотянется и туда…» — подсказал внутренний шепоток.       — Хорошо… Я поняла. — осторожно кивнув, я поднялась со стула, — отец, я думаю, не будет лишним, если вы постепенно введёте меня в курс дела за время плаванья. Хотя бы в отношении того, как подбирать скот, об уходе, стрижке и многом другом, что будет полезно.       — Безусловно. Но не сегодня. — он приглашающе указал на дверь, — сегодня у тебя день отдыха и возможность ознакомиться с судном при желании. Кроме того, я хотел бы сообщить, что у вас с миссис О’Нил будет помощница. Её каюта находится на общей нижней палубе. Имя — Эйра. Посильная помощь в путешествии и…необходимость. Юной леди вашего положения и возраста не рекомендовано в одиночку покидать каюту. Думаю, вы это понимаете.       — Разумеется. — Я поднялась на ноги, всё ещё недоверчиво, словно вот-вот отберут, прижимая к груди книги, — спасибо за всё, что делаете для меня.       По-доброму усмехнувшись, отец осторожно склонился и тронул губами мой лоб:       — Ступайте, дитя моё. Пусть Господь дарует нам лёгкое и безбедное путешествие до нового места.       — Аминь… — прошептала я, покидая каюту родителей.       «Что ж, когда и чем бы всё не закончилось, а теперь на мне лежит ответственность, и пасовать нельзя… — подумала я, переступив порог своей обители на предстоящие пару месяцев, — Остаётся только верить и уповать на то, что семью я не подведу…».