"Если бы не обстоятельства"

      Десять лет назад я полностью отрицала, что любовь существует. Десять лет назад в ней всё чаще были слёзы и всё реже искренние улыбки. Но Судьба умеет шутить… И недоверчивая молодость, привыкшая анализировать всё от событий до собственных чувств, угодила в её руки удачно разыгранной картой, которая, как мне хотелось верить, ещё не скоро угодит в отбой.       Десять лет…       Это много, или всё-таки мало?..       Сложно сказать, ведь пока ты молод, кажется, что всё время мира в твоих руках. В твоих и того, кого ты выбрал спутником своей жизни. Две части одного целого, живущие в своём небольшом замкнутом мире, который состоит из яркого солнца, смеха. Редких слёз, которые всё реже текут по лицу от горя или боли, а всё чаще от счастья. Десять лет — это много, до тех пор, пока крик первенца не огласит твой дом. Затем время ускоряется многократно. Оно кажется стремительным, как полёт орла над горами, которые видно с окраин Сентфора. Его невозможно замедлить, чтобы насладиться каждым мгновением, каждой минутой, запомнить каждую деталь. Первый шаг, первое слово, первые высказанные мысли чуда, которое рождено и зачато в исключительной любви.       Но всё же — по порядку о приятном, верно?       Через два года после бракосочетания наконец пришли благие вести от поверенного Кристофера из Глостера — чума отступила. Эпидемию удалось побороть. За шесть лет свирепствования болезни население Европы сократилось почти на миллион жизней. И всё же, локализовав очаги, удалось справиться, пусть и окончательного излечения добились лишь единицы выживших.       Забеременеть за это время не удавалось. Уже почти смирившись с тем, что предстоит «одинокая старость», мы всё же решили исполнить давнишнюю мечту. Она стала нашей общей ещё осенью одна тысяча семьсот двенадцатого года: преодолеть океан и побывать там, где оставались наши корни. Там, где стояли могилы родных и предков. Плаванье в тот раз прошло значительно легче и быстрее. Чуть больше месяца, и родные берега показались на горизонте. Впрочем… Окончательно признав своим домом Сентфор, я всё же осматривала улицы городов и деревень, с которыми не так давно боялась расстаться без особой грусти. Остатки её отступили после посещения кладбища, где были похоронены Филипп и Мэтью. Кажется, в тот день я попросила прощения за то, что выжила, и получила его. В двукратном размере…       Ещё месяц, проведённый на родине мужа, в Глостере, летний, жаркий, оказался очередным погружением в сказку. Там же я отметила свой девятнадцатый день рождения. Праздник, к моей радости, удалось провести без шума и суматохи, только вдвоём. Мы сбежали из поместья, оседлав лошадей, добрались до реки Северн и провели там почти весь день, впервые за поездку в Англию предавшись блаженному безделью. Остальное время Кристофер разбирался с накопившимися за годы с отплытия семьи делами, сбившись с ног и хватаясь за голову, когда всплывали не самые приятные обстоятельства. И всё же, вечерами нас обоих ждали покой в компании друг друга, тишина и возможность перевести дух.       По пути домой я познала все прелести морской болезни, однако по прибытии симптомы не пропали. Скорее наоборот — обострились. Так выяснилось, что из поездки я вернулась с запланированной и довольно давно ожидаемой беременностью. Признаться, первые три месяца отчаянно смахивали на ад. Дурнота была не только утренней, а почти постоянной. В зеркала смотреть совершенно не хотелось. Осунувшаяся, бледная, старающаяся держаться ближе к уборным. Своим внешним видом я пугала всех обитателей не только в Эммерсон-Холле, но и во всём городе. Когда срок перевалил за второй триместр, всё отступило, но теперь насущной проблемой стало изменение тела. Впрочем, это пугало уже меня, но не всех остальных.       Кристофер, старавшийся всё свободное время проводить рядом, с каким-то затаённым восторгом наблюдал за мной со стороны. Он посмеивался моему постоянному голоду и предрекал, что мы зачали колодец, у которого нет дна. Он почти угадал. В январе следующего года на свет появились близнецы. Изабель и Теодор Эммерсон-О’Нил. Промучившись родами, я искренне надеялась, что «план» в отношении пополнения семейства выполнен. Заботы обоих переключились на детей. Бессонные ночи, старательные попытки окружить их тем, чего мы достигли за прошедшие несколько лет, не разделяя, не умаляя достижений каждого из наследников. Со временем мы начали отмечать, как забавно сыграла наследственность. Однако при взгляде на старый портрет четы Эммерсонов, я всё больше улавливала сходства между юным Кристофером и Изабель. Теодор же, по словам отца, был как две капли воды похож на меня. Лишь цвет волос, меняющийся каждые полгода у обоих, частенько путал карты.       Когда детям исполнилось полгода, Жозефина попросила отставку. Сначала мы не поняли столь внезапного желания покинуть поместье. А потом узнали, что они с Маркусом тоже ждут прибавления. Поздняя беременность была довольно опасной, и экономка получила заслуженное увольнение на отдых. По указу Кристофера, недалеко от поместья для их семьи был построен небольшой уютный домик. Который, впрочем, не пригодился, к нашему прискорбию. Жозефина умерла, подарив жизнь сыну. Ещё через полгода не стало и Маркуса, так и не смирившегося с утратой жены. У него начались осложнения после травм, и вскоре на кладбище рядом с часовней на территории поместья появилась пара могил, которые мы навещали каждую знаменательную дату. Не размышляя долго и не пытаясь даже спорить, мы взяли маленького Нолана, их сына, под опеку.       Трое детей в семье стали центром вселенной. Старшие удивлённо приняли в семью неожиданное пополнение, но никаких протестов в силу возраста не случилось. Снова попытка перестроить собственное мироустройство под крышей поместья. Охотная помощь Эммы, понявшей, что даже с активной поддержкой служащих в Эммерсон-Холле я не справляюсь с неугомонной троицей. Она перебралась в поместье, пытаясь совмещать преподавание в местной школе и воспитание детей. Однако после приезда в Сентфор нескольких образованных леди из Старого Света отказалась от должности учителя в их пользу, полностью переключив внимание на то, что происходило у нас.       Мануфактура превратилась в передовой оплот поставки шерстяных тканей по всему северу восточного побережья. Отец, осчастливленный парой родных внуков, кажется, обрёл второе дыхание, взяв помощником на производство быстро растущего и схватывающего на лету Итана. Впрочем, Нолан тоже не был обделён его любовью и получал внимание наравне с близнецами. На крестины детей приезжала даже моя мать. Время и одиночество, как и необходимость обрести самостоятельность, пошли ей на пользу. Пожалуй, я наконец увидела сознательного человека, готового к ответственности. После нашей размолвки она опасалась вмешиваться с советами, чего никогда прежде не случалось. Отношения с ней мы не наладили окончательно, но и то, чего удалось достичь, уже стоило невероятно дорого.       Развод родителей тянулся долго. Почти пять лет. Сотня кругов ада, фунты бумажной волокиты и подписания соглашений… Они уже махнули было на это рукой, но церковь не унималась. Наконец вожделенная бумага о разводе пришла отцу, и, как я знала, матери в Плимут. Ничего не изменилось кроме законности их расставания.       В остальном жизнь текла своим чередом. Я всё так же презирала почти все женские занятия и увлечения, кроме, пожалуй, игры на фортепиано. Тем не менее, оставалась матерью всем троим непоседам. Эмма, уже опытная и подготовленная к любого рода каверзам после меня и моих покойных братьев, с восторгом сообщала, что у детей хорошая усидчивость, любознательность и… «врождённое упрямство Эммерсонов». Мальчики с таким же интересом обучались музыке, с каким Изабель осваивала фехтование с нанятым для них учителем. Который, к слову, через неполный год женился на Эйре…       Изредка удавалось всё же нам, уже «взрослым и состоявшимся родителям», сбежать из поместья, добраться верхом до реки и уделить время друг другу. Я снова проваливалась в свои шестнадцать, чувствуя те беззаботные, полные опасности и приключений дни, когда Кристофер ещё был мистером Грантом, а я всё так же оставалась его маленькой мисс. Впрочем, невзирая на мои опасения, моя наследственность всё расставила по местам. Я действительно осталась «маленькой» даже после рождения детей. Фигура не сразу, но вернулась в норму. Особенно когда близнецы перестали брать грудь.       Порой в редкой возможности оказаться наедине под крышей поместья вне работы, мы нередко меняли отдых на прежние разговоры на отвлечённые темы, порой споря до хрипоты о каких-то деталях, но неизменно находя компромисс. В такие вечера я отмечала на себе всё тот же восхищённый взгляд своего мужчины. Он наконец полностью освободился от непринятия себя и поистине страшного прошлого. Он видел моё становление в мелочах. От непоседливой авантюристки, готовой исследовать руины сгоревшего губернаторского поместья, которая каким-то внутренним чутьём определяла, можно ли довериться незнакомцу вопреки заведённым правилам до той, которая, как обещала ещё в часовне в первый день одна тысяча семьсот тринадцатого года, делила с ним каждый последующий день и ночь. Я выросла, старательно пытаясь соответствовать Кристоферу, хоть это и не требовалось. Никогда не было даже мягкого давления или понукания, чтобы я это делала, однако всё происходило само собой.       И, полагаю, будет происходить ещё очень долго.              Плотные шторы на окне я задёрнула вчера, но кто-то уже успел их открыть, и надоедливый луч удивительно тёплого февральского солнца уже добрался до моего лица, пытаясь разбудить. И я даже знала, кто именно пустил его. Кристофер любит так поступать, предпочитая наблюдать за моим пробуждением постепенно, своей лаской сменяя раздражение на довольство и желание подняться. И сколько бы я ни пыталась устраивать бунты, чтобы поспать подольше хотя бы в выходной день — не выходило.       Определив, судя по всему, по дрогнувшим векам, что сон мой упорхнул до следующего раза, Кристофер придвинулся ближе, тронув поцелуем моё плечо, выскользнувшее из ворота ночной сорочки. Приятные мурашки рванулись от места прикосновения, и я довольно вздохнула.       — Ещё…       Он рассмеялся, и гладящее прикосновение повторилось, двигаясь дальше, к шее, задевая губами мочку уха с тысячами чувствительных точек за ним. Возбуждение пришло быстро, однако возможность уединения, особенно по утрам, нам была недоступна. Оставалось лишь «копить аппетит» до вечера, но и это в текущих условиях представляло сложность. И всё же я с ворчанием перевернулась на спину, потирая ладонями сонные глаза и улыбаясь в ответ лежащему рядом мужу.       Шрамы не позволяли отмечать возрастные изменения на его лице, но паутинка седины, всё более частая в густой русой шевелюре, говорила о влиянии времени. Возможно, и у меня она уже была, но светлые волосы не так сильно выдают подобные детали. В остальном он ничуть не изменился, за исключением крайне редкого использования маски в присутствии незнакомцев. Всё та же мудрость, то же терпение, умение успокоить, заставить улыбнуться, неизменная помощь в любом начинании, в любом стремлении. К нему хотелось тянуться, его хотелось слышать, понимать, чувствовать. Как и прежде — до конца.       Рука под одеялом скользнула по моему животу, чуть поглаживая. Кристофер хмыкнул:       — Опять двойня?..       Я приподняла одеяло, рассматривая внушительную «обитель» того, кто должен будет с марта, как и его предшественники, ставить на уши поместье. Впрочем, они и сейчас едва ли исправились.       — Не думаю. В прошлый раз живот был больше. А ты бы хотел двоих?       — Ну, мы уже опытные. Можно и троих. — Поймав мой страдальческий взгляд, Кристофер расхохотался, но всё же ответил: — Милая, сколько бы их не появилось — силы есть, и это главное. С остальным справимся. Да и, зная тебя, даже нянь нанимать бесполезно. Ты всё равно будешь делать не так, как заведено, а так, как считаешь нужным…       — Если это даёт хороший результат, почему я должна опираться на чужой опыт, уже выработав свой на первенцах? — Я недоумённо приподняла брови: — Другие могут как угодно растить свои подобия в условиях традиций и устоявшихся норм. Делая их покорными, послушными и безвольными. Не думаю, что наши дети, любой из них, будут идти на поводу у реплики: «Так было всегда, и это правильно».       Кристофер вздохнул:       — Да уж. Они скорее скопируют твою недовольную мину, высказав что-то из серии: «Глупые правила нужно менять». — Неожиданно снова расхохотавшись, он покачал головой, которую подпирал рукой, — вчера вошёл в кабинет в тот момент, когда близнецы пытались стащить из шкафа меч от графского мундира. Нолан, как всегда, на страже, чтобы предупредить о приближении, но как он ни кашлял, как ни сопел, как ни пытался их «спасти», а Теодор и Изабель до того увлеклись своей миссией, что заметили меня только уже в дверях. Визгу было…       Я приподняла бровь, насмешливо спросив:       — Порол?       — Шутишь? — Муж сморщился: — Они о таком методе наказаний только с наших рассказов и со слов мисс Калверт узнали. И вспомни шквал негодования, который потом последовал…       О да, я помнила их удивлённые глаза. В этом доме из наказаний было только увеличение количества страниц, которые нужно прочитать в более сложной книге без картинок. По сути, это и наказанием-то не являлось. У них была своя комната, оборудованная под детскую библиотеку, в которой более подходящие возрасту книги перемещались на уровень зрения, уже неинтересные на самый верх полок, а любимые вниз. Порой дети забредали даже во взрослую, без разрешения утаскивая к себе в спальни энциклопедии, какие-то тома с картинками, но ничего не понимая пока из написанного. Вторым наказанием был запрет покидать стены поместья. Пока дети без провинностей сбегали на улицу в свободное время, виновник мог только наблюдать в дверном проёме, стараясь как-то исправить положение. Хотя, если задуматься, я почти не помнила, когда так случалось. Наказание получала вся троица, неизменно разделяющая «обязанности» в задуманных пакостях.       Никто не решался пенять нам на плохое воспитание, даже зная методы. Во время праздников все трое были шёлковыми, примером для подражания юных сентфорцев, которые приглашались с семьями, чтобы не скучать дома, пока родители веселятся. Я гордилась, если признаться. Каждым из них. Маленькая леди, способная поддержать любую беседу в меру собственных знаний, пара маленьких джентльменов, компанейских и дружелюбных, чтобы растормошить даже самого зажатого сверстника. Не по годам разумные, упрямые, способные найти развлечение даже там, где стоит смертная скука. До сих пор вспоминался немой вопрос о том, как мы с Кристофером сошлись, чтобы дать им жизнь. В большей мере вопрос задавался по той причине, что подобных нам пар в городе и пригородах не встречалось. Подумав, мы свозили детей на руины, показав место знакомства. И я даже почти не краснела после того, как муж указал на покрытую мхом лестницу со словами: «Ваша матушка решила доломать то, с чем не справились пожар и время».       Из воспоминаний вывел толчок в животе. Младенец решил, что пора поменять положение, сдавливая мои внутренности и крутясь. Издав страдальческий стон, я прикрыла глаза, ожидая, пока он наконец уляжется, и всё станет спокойно. Однако, похоже, не предвиделось. Пришлось сесть в постели, поглаживая в попытке успокоить. Наконец всё затихло.       — Чувствую, на ближайшие два-три года о сне можно будет забыть с такой резвостью ещё в утробе. — Проворчала я.       — Вспомни, как живот ходил ходуном с близнецами. — Напомнил Кристофер, который наблюдал баталии с ползущими под моей кожей локтями и коленями на последних неделях беременности двойней, — причём не имело значение время и твой режим. Бесконечные шевеления. Сейчас ребёнок хотя бы даёт выспаться.       — Да уж. — Я подтянулась к изголовью, благодарно улыбнувшись, когда он поправил мою подушку для удобства, — тебя не огорчит, если будет снова девочка?       Муж насмешливо хмыкнул, подобравшись ближе и тронув губами мой живот, продолжая поглаживать:       — Миссис Эммерсон-О’Нил, посмотрите на своего отца. Мне кажется, стремление к обилию наследников мужского пола — самый бестолковый пережиток прошлого. — Он со вздохом потёрся щекой в том месте, где секунду назад шевелился ребенок, — важно только то, чтобы он или она были здоровы и счастливы. Всё остальное не имеет значения.       — Ты прав, вот только… — я вскинула брови, взглянув на дверь спальни, за которой раздался шорох.       Шум повторился, затем топот, снова шум. В коридоре что-то происходило, и уже даже становилось любопытно — что именно, невзирая на испарившуюся негу. Скрипнула дверная ручка, и в комнату просунулась всклокоченная светловолосая голова Изабель. Она нерешительно потопталась на пороге, пытаясь за ярким светом разобрать, спим мы или нет. Кажется, в вязкой тишине было слышно предвкушающее сопение.       Наконец глаза после тёмного коридора обвыклись, и она улыбнулась, шагнув в комнату:       — Mère, père, bonjour (Матушка, отец, доброе утро)! — Мы обратили внимание на то, что её ночная сорочка подпоясана кожаным ремнём Кристофера, за который было заткнуто два игрушечных меча. На груди, продетый в ленту, болтался орден моего отца за службу в королевской армии, который мальчики выпросили у него на прошлое рождество. Дочь с гордым видом продемонстрировала добытые в спальнях мальчиков игрушечные мечи. — Commandants endormis — c'est malheur aux soldats (Спящие полководцы — горе солдатам)! Hier ils m'ont pris presque toutes les poupées, expliquant cela par la mobilisation générale (Вчера они забрали у меня всех кукол, объясняя это общей мобилизацией)…       Кристофер возвёл глаза к небу, предвкушая ссору детей и, кажется, моля Бога о терпении:       — Bonjour. Ma chérie, ils s'affligent d'une telle diversion (Доброе утро. Моя милая, они огорчатся от такой диверсии). — С усмешкой проговорил он, — может, стоит вернуть оружие бравым полководцам?       Изабель фыркнула, сложив руки на груди:       — Только когда вернут моих кукол! — Она рванулась к постели, беззаботно забираясь к нам и устраиваясь в ногах. Рассматривая снова шевельнувшийся живот, сделала жалобные глаза: — Матушка, можно?       — Можно, только сними ремень с оружием. А то будет не слишком удобно. — Со вздохом ответила я, наблюдая, как она торопливо отстегнула в три раза обёрнутый вокруг пояса ремень, вынув деревянные мечи, и свесилась с кровати, положив на пол «добычу», после чего подобралась ближе, положив руки на мой живот и улыбнулась. — Вот так, милая…       Дочь завороженно приложилась ухом почти к пупку, пытаясь что-то услышать, сглотнула, водя ручонками по ночной рубашке. Не первый раз уже у нас было такое пробуждение. И я понимала, по какой причине ей всё же важнее моя беременность — надежда на появление сестры. В компании двух мальчишек ей было сложновато, но виду Изабель не подавала. Зато копировала строгость Эммы, приняв её своей более старшей подругой: порой даже картинно закатывала глаза, наблюдая за шалостями братьев.       Прозвучала сакраментальная реплика:       — Боже, пошли мне сестру…       — Аминь. — Хохотнул Кристофер, погладив её по голове, перебирая пальцами так и не потемневшие после лета волосы, — может всё-таки вернёшь…       В конце коридора крыла хозяйских спален раздались недовольные вопли сыновей, после чего топот босых пяток по коридору. Изабель фыркнула, снова свесившись с постели и затолкнув мечи подальше под неё, чтобы не начинать ссору с порога и попытаться вернуть оружие как можно менее незаметно, но чуть позже.       Мальчишки влетели в распахнутую дверь, плеща праведным негодованием:       — Готовься, Изабель! Месть будет страшной! — Изрёк Нолан, глядя на изображающую недоумение сестру, которая снова положила голову на мой живот.       — Куда ты их дела?! — Возопил Теодор, упирая руки в бока.       Дочь хмыкнула:       — Понятия не имею, о чём вы оба толкуете. Возможно, если бы убирались сами в комнатах после игр, не теряли бы такие важные вещи как мечи! — Снова сделав невинные глаза, она потёрлась щекой о мою ладонь.       Мальчики переглянулись, и Тед усмехнулся:       — Ну, во-первых, мы не говорили, что пропали именно мечи. Так что ты прокололась. А во-вторых, орден был у Нолана в спальне на полке с солдатиками. Это я точно помню, поскольку сам его там оставлял. — Он погрозил сестре пальцем, — не вернёшь — отправлю твоих кукол на передовую в предстоящей войне за Сентфорскую империю!..       Слушая разрастающиеся препирательства, мы с Кристофером переглянулись. Жизнь продолжалась. И впереди, как говорила покойная Жозефина, нас ждало предостаточно интересного.       Впрочем, посмотрим, как сложатся обстоятельства...