"Если бы не обстоятельства"

      Суета в особняке началась ещё затемно. Проснувшись от очередных шагов за закрытой дверью и недовольного ворчания отца, я покосилась на сумрак за окном. Судьбоносное утро началось несколько раньше, чем того хотелось. По ощущениям было около семи часов. Чип, кощунственно нарушивший запрет, вытянулся вдоль моего бока и недовольно заворчал от того, что я шевельнулась. Впрочем, вставать я пока не планировала, глядя в потолок и ощупывая полотенце на своих просохших за ночь волосах.       Кажется, я ещё не совсем отдавала себе отчёт, что поворотный день всё же наступил. Вчера сундуки с моими вещами перевезли в Эммерсон-Холл. Слава всем святым, ничего особенно громоздкого у меня не было. Всё уместилось, и загруженная коляска, разбивая наледь, умчалась в новый дом. Оставались лишь необходимые для сборов мелочи: подвенечное платье, двое суток назад привезённое отцом из Бостона, исподнее бельё, украшения да тёплая верхняя одежда и обувь. Всё это, словно в напоминание о важности события, было развешано на дверцах шкафа, разложено на столе и полу. В сумерках спальни казалось, что в комнате белый призрак. Но после майских приключений привидений я не боялась.       Невольно рассмеявшись, я погладила сладко зевнувшего щенка по животу и покосилась на него. За полгода подрос, окреп, превратился в не в меру игривого пса. Чип, судя по всему, улавливал, что скоро максимумом его веселья будут редкие вечера с отцом и возможность устроить диверсию в овечьих загонах на производстве. Он потянулся, переворачиваясь, и с тоскливым вздохом положил голову мне на грудь, заглядывая в глаза. Всё ещё надеялся, что уедет вместе со мной, но это ещё предстояло обсудить с Кристофером и отцом. Я очень привыкла к Чипу и даже не задумалась, что может быть иначе.       Из коридора раздался тихий смех Эммы. Она ночевала в доме, оставшись со вчерашнего вечера уже после договорённости с отцом. Затем — голос миссис Баркли, шёпотом требующий не будить спящую невесту. Впрочем, они справились со всем чуть раньше, чем ожидалось. Я всё же поднялась с постели, переложила Чипа на подушку и подошла к окну, глядя на едва заметные в предрассветных сумерках развалины. С них всё началось. С моего любопытства, с мысли, что в таких местах рождаются сказки о Спящей Красавице, Белоснежке, Золушке и других принцессах, с которыми я себя никогда не сравнивала. С одного падения, с просьбы не открывать глаза, с заботы и желания оберегать каждый день после случившегося. Там были слёзы и улыбки, горечь расставаний и радость встреч. Именно там я начала понимать, кто я такая, кому и зачем нужна, испытала в первый и последний раз, кажется, в своей жизни, любовь в полной мере, доступной человеку. Обычному слабому человеку, который с её помощью стал вдвое сильнее.       Обняв себя за плечи, я зажгла лампу и побрела к умывальнику. Вчера был не менее суматошный день. Суббота, когда я в сопровождении Эммы и отца ездила на исповедь в монастырь. Кристофер в то же время посетил часовню на территории поместья, куда был приглашён пастор из Бостона. Я прошла обряды исповеди и причастия, получила благословение церкви при согласии кровного отца и посажёной матери, а ещё — бумагу с разрешением на венчание. Настоятельница монастыря, не слишком привыкшая к молодым девушкам, сознательно и действительно по любви выходившим замуж, долго и пристально рассматривала меня, шептала молитвы и улыбалась.       Не знаю, что я должна была испытать после посещения церкви, но кроме волнения не было ничего. Лёгкая тревога от предвкушения, понимание, что вот-вот… Я улыбалась, поглядывая на улицы города, чувствуя, что за прошедшие чуть больше, чем полгода, моя жизнь полностью изменилась. Страх, преследовавший после отплытия с родной земли рассеялся с одной судьбоносной встречи. И я готова была пережить при необходимости ещё сотню прежних кошмаров, только бы их итог не изменился.       Вода смыла сонливость. Я промокнула лицо полотенцем, нырнула в тёплый халат и вышла из комнаты, застав в коридоре вяло переругивающихся «взрослых», пытающихся что-то решить сообща. Однако, судя по всему, к консенсусу они так и не пришли. Завидев меня, Эмма всплеснула руками.       — Разбудили-таки!       — Всё в порядке. — Я чуть улыбнулась, обводя взглядом отца, Эйру, Жозефину и бывшую гувернантку, — с добрым утром?..       Довольный гомон сообщил, что, невзирая на раннее время, оно действительно доброе. Остальные уже позавтракали, так что меня отправили в столовую, пока все временные и постоянные обитатели особняка суетливо готовились к сборам. Отец с Эдвардом ушли украшать экипаж. Эмма с Эйрой в очередной раз проверяли, всё ли в порядке с платьем и важными мелочами. Я же с лёгкой предвкушающей улыбкой наскоро пила чай, понимая, что от волнения почти ничего не могу съесть. Мэри настоятельно порекомендовала всё же подкрепиться, поставив перед моим носом молочный пудинг и творог с мёдом. Пришлось осилить больше из опасений, что во время венчания станет дурно.       Дальше всё слилось в вереницу моментов, едва улавливаемых памятью. Одновременно с поднимающимся солнцем я превращалась из немного сонной гусеницы в бабочку, готовую расправить крылья. В четыре руки подвитые волосы собирались в причудливую, но лёгкую причёску. Впервые использованная косметика чуть оттенила глаза, подчеркнула губы и румянец, без всяких ухищрений способный обжечь любого, кто мог тронуть щёки. Финальным штрихом со словами: «Что-то старое», в мои волосы заправили инкрустированный гребень, переданный матерью. Шёлковая исподняя рубашка, подвязанные голубыми лентами чулки — снова присказка, как дань традициям: «Что-то голубое». И, наконец, платье…       Я стояла перед зеркалом, рассматривая себя с недоверием и лёгким непониманием происходящего. Если бы кто-то ещё в мае, теперь уже прошлого года, сказал бы, что в первый же день одна тысяча семьсот тринадцатого года я добровольно пойду под венец, я бы только фыркнула. Сейчас же, вглядываясь в отражение, я вспоминала каждую минуту от развалин до последней встречи перед венчанием… И искренне улыбалась от радости. «Что-то одолженное», — улыбнулась Эмма, пристёгивая свою маленькую брошь к подвенечному платью.       Не слишком тугой корсет окончательно оформил фигуру. Открытая шея и ключицы были чуть припудрены для красоты. Разглаженные складки юбки с лёгкой пышностью и без обилия оборок сделали тело похожим на фарфоровую статуэтку. «Что-то новое», — улыбнулась Эйра, протягивая мне коробочку с серёжками и шкатулку с ожерельем. Все замочки на украшениях застегнулись, завершив образ. Оставалась только фата, которую всё же взяли на смену шляпке, но закрепили с помощью всё того же гребня. Я натянула перчатки, нервно вздохнув, и обернулась к своим помощницам.       Эмма растрогано тронула платком слезящиеся глаза:       — Кто бы сказал, что свою первую воспитанницу я увижу в свадебном платье у алтаря за тридевять земель от дома в Бирмингеме… Я бы прежде лишь рассмеялась… Своенравная, холодная, далёкая от романтики и прагматичная, но справедливая маленькая мисс. — Она всхлипнула, уткнувшись лбом в плечо улыбающейся Эйры, — время летит безумно быстро. И всё изменилось… Цена высока, но так… Так сложились обстоятельства, верно?..       — Верно. — Я чуть кивнула, — я часто думала об этом. Быть может, происходящее сейчас — плата за ту боль, что пришлось пережить всем нам… Сейчас счастье познала я. Позже, я искренне в это верю, оно придёт и к вам.       Эйра хмыкнула, всё ещё восхищённо оглядывая меня и сложив руки на животе:       — Моим счастьем была встреча с вашим отцом. Признаться, не верила в свою удачу до того дня. — Она чуть отвела глаза, сморщившись, — сейчас вспоминаю, и так мерзко на душе становится… Мать умерла, отца я не знала с рождения, дом отобрали за долги. Ходила всю зиму, побиралась. Уже искренне надеялась, что сгину от чумы, да всё никак заразу эту подхватить не могла. Мистер О’Нил тогда из банка вышел, помнится. Я почему-то решилась и почти ему в ноги кинулась. Чумазая, страшная, к дьяволу никому не нужная. Уже думала, что кто-то из констеблей оттащит, но он запретил, спросив, что случилось. — Эйра тепло улыбнулась: — Впервые меня не осыпали бранью и не послали к чёрту. Я рассказала, что согласна на любую работу, показала руки и шею, доказывая, что не заразна, попросила забрать куда угодно, только бы подальше. Он дал денег на то, чтобы где-то на постоялом дворе отмыться и купить нормальную одежду. Просто так. Ничего с меня не взяв. Ни расписки, ни обещаний. Только попросил к рассвету быть у пристани, чтобы попасть на корабль. Объяснил, что первое время платить, возможно, получится только пищей и кровом. Я согласилась… Ну а утром следующего дня молодая аристократка с улыбкой, по-доброму общалась со мной, словно не со служанкой, а с другом. Чудно это было…       Я рассмеялась, шагнув вперёд и обнимая обеих женщин, понимая, что каждой из них благодарна до самого глубокого уголка своей души. Обеим за материнскую любовь, которую получала в достатке, за заботу, понимание моих тайн и тревог. Навернувшиеся слёзы удалось загнать как можно глубже. Уже понимала, что сегодня они если и прольются, то лишь от счастья. Ответные объятия не заставили себя долго ждать. Эмма и Эйра всхлипывали, смеясь в ответ.       С первого этажа раздались радостные голоса отца и… Я недоверчиво обернулась к приоткрытой двери, чувствуя, как о рёбра грохотнуло сердце. Брошенный через плечо взгляд на Эмму и Эйру подсказал, что я не ошибаюсь. Обе загадочно, но вполне довольно улыбались, и я, подхватив юбку подвенечного платья, побежала на растревоживший звук. Всё ещё не верилось. Всё ещё не осознавала, что один из самых важных для меня подарков всё же успел прибыть. Широкая улыбка наползала на губы с каждым последующим торопливым шагом.       На лестнице я застыла, глядя вниз на Шарлотту, раскрасневшуюся от мороза, довольную не меньше моего. Рядом с ней стояла такая же румяная худенькая Стефани с небольшой сумкой в руках. Они почти одновременно подняли головы, и по особняку пролетел созвучный восхищённый вздох. Я побежала по ступенькам, ничуть не смущаясь, что обе они ещё были в верхней одежде и очень холодные, почти падая в объятия.       — Моя красавица… — Причитала Шарлотта, всё же отстраняясь, чтобы ненароком ничего не испачкать, — не верила, что корабль придёт вовремя, но всё же успела! Мы успели…       — Мисс О’Нил, поздравляю! — Стефани тоже улыбалась, хоть мы и мало были знакомы, — рада снова встретиться с вами. Особенно в таких обстоятельствах…       Я переводила взгляд с одной на другую, шмыгая носом и едва не смеясь от облегчения:       — Успели… Так вовремя! Я счастлива! — Снова объятия с кухаркой, — моя милая Шарлотта!..       — Маленькая леди, полно. Всё удалось. Почтовый корабль успел прибыть ещё вчера. Заночевали в квартире Эммы, и сразу к вам, чтобы успеть на свадьбу. — Она смахнула всё же сорвавшиеся слезинки с моих щёк, — Жених уж больно настойчивый. Всё учёл, даже распоряжение на почтовое судно о трёх пассажирах отдал.       — Н-на трёх? — Я недоумённо подняла брови.       Шарлотта шагнула в сторону, указав рукой на стоящего позади себя мальчика лет восьми:       — Знакомьтесь, моя милая леди. Это Итан. Я взяла его на воспитание, когда деревня под Вустером вымерла. Он один выжил, пешком к нам пришёл. Чумазый и…       Мальчик поднял голову, удивлённо глядя на меня. Чуть покрытое зажившими язвами детское лицо побледнело. Он прижал ладони к щекам, продолжая осматривать меня. А затем неожиданно шатнулся вперёд, ухватив мою руку обеими своими и прижался к ней губами. Мы завороженно следили за этой сценой. Все, включая стоящего в дверях особняка отца. Кажется, в стоявшей тишине слышно было, как на улице падал снег.       Наконец Итан поднял голову, неуверенно улыбнувшись мне:       — Вы не помните, видимо, добрая мисс. Март был. Я умирать ушёл в поле, когда вы мне пирог отдали. Тогда сил хватило, и надежда появилась. Я не знаю, как выжил, но проходя мимо деревни уже в мае, почувствовал запах знакомый, как у того пирога, и… — Он запнулся, обернувшись к Шарлотте, — и миссис Браун меня приютила.       В голове пролетели воспоминания начала моего путешествия. Кусочек пирога с ревенем, румяное яблоко, белая салфетка. Ребёнок, покрытый коростами и язвами, едва способный видеть и дышать. Собственная беспомощность и осознание, что я ничем не могу помочь. Только отдать пищу, подарить ещё один, пусть и ничтожный шанс выжить. Это единственное, что было мне тогда доступно. И сейчас всё тот же мальчик, образ которого долгие месяцы тревожил меня каждый день, живой и почти здоровый прижимался губами к моей руке со слезами и улыбкой.       В горле встал ощутимый ком, который никак не получалось проглотить, чтобы вдохнуть полной грудью. Чудеса продолжались на каждом шагу. Я провела пальцами по волосам мальчика, поднимая его голову за подбородок.       — Рада встрече, Итан. И я всё помню. Невероятно рада, что ты жив.       Отец встрепенулся, взглянув на часы:       — Время. До венчания чуть больше получаса. А ещё добраться необходимо. Оба экипажа готовы. Так что, полагаю, стоит выдвигаться. — Он махнул рукой, приглашая всех на улицу.       Я кивнула, надевая переданное Эммой манто и поправляя фату. Впервые с начала зимы в Сентфоре было сравнительно тепло. С неба падали крупные пушистые снежинки, кутая спящую землю. Меня быстро усадили в один из экипажей. Отец вместе с Итаном и Эдвардом заботливо помог устроиться всем остальным дамам и присоединился ко мне в первом экипаже, который украшали белые ленты. В последний момент миссис Баркли спохватилась, убежав в дом, и вернулась с небольшим изящным букетом из роз. Он был обернут белой лентой, чтобы не исцарапать ладони. Сейчас, зимой, я снова вдохнула свежий запах цветов Изабель Грант, внутренне благодаря её и за будущего мужа, и за этот неожиданный подарок в окружении снегов.       Наконец, кортеж тронулся с места, направляясь в предместья Эммерсон-Холла, в часовню, построенную задолго до нового поместья. В часовню, где будут незримо присутствовать и члены семьи Кристофера. Я прикрыла глаза, осаживая судорожно бьющееся в груди сердце. В голове маятниковыми щелчками отсчитывались минуты и секунды до встречи. Она свяжет меня с тем, кого я полюбила задолго до того, как это осознала. На губах застыла чуть нервная улыбка, и я взглянула на бледного отца. Он рассматривал меня едва ли не как собственное произведение искусства.       Разговоры были лишними. Мы ехали молча, наслаждаясь последними мгновениями того, чем стала наша семья. В голове почему-то проносились яркие воспоминания детства: поездки на первое производство, игры с ягнятами, попытки отца рассказывать что-то полезное, нередкие чтения сказок вечерами вплоть до рождения братьев. Он находил силы, невзирая на работу, невзирая на то, что я появилась, когда ему уже было больше тридцати лет. Тянул семью, стараясь дать лучшее, не ограничивать ни в чём, радуясь достижениям…       Спешно отброшенные мысли о матери немного огорчили, но показавшаяся впереди часовня быстро привела в чувства. На сей раз не смутили даже припорошенные снегом надгробия. Сердце снова стучало, словно я бежала слишком долго туда, где меня невероятно давно ждали. Чуть закружилась голова при виде двух других экипажей. Без украшений, но уже знакомых. С новыми вензелями на поблёскивающих инеем боках. На улице никого не было. Холод загнал ожидающих в часовню.       Колёса скрипнули в последний раз, и наш экипаж остановился.       — Готова?.. — Отец нервно улыбнулся, прислушиваясь к усилившемуся снаружи шуму.       — Да. — Выдохнула я, зажмурившись, — я… Я хотела попросить прощения…       — За что? — Он удивлённо вскинул брови, водружая на голову шляпу.       — Если я когда-то огорчала вас, если чем-то обидела, вела себя недостойно нашей фамилии, недостойно вашей дочери… — Протараторила я, — простите. Я буду лучше, обещаю…       Отец качнул головой:       — Милая… Дитя моё… — Он вздохнул, взяв меня за руку, — шестнадцать с половиной лет назад у меня родился ангел. Как мы теперь уже знаем, ангел, который, сам того не подозревая, даровал благословение всем достойным. Мне не о чем жалеть и не за что тебя прощать, Сара… И я горд, что буду рядом в такой важный для тебя день.       — Спасибо. Д-думаю, не стоит томить ожиданием собравшихся.       После уверенного кивка отец расправил плечи, распахнул дверцу экипажа и помог мне выбраться наружу. Чуть пробрал холод. Налетевший ветерок качнул фату. Я нервно взяла отца под локоть, торопливо приближаясь к часовне, дверь которой распахнул перед нами Маркус. Здесь был небольшой предбанник, где можно было оставить верхнюю одежду. Отец тронул мой лоб губами и укрыл моё лицо лёгкой полупрозрачной тканью. Волна лёгкой паники пробиралась всё дальше, мешаясь с жаром предвкушения.       Распахнувшаяся вторая дверь вела в довольно просторный для такой архитектуры зал. Он был заставлен лавками для паствы, занятыми от начала до конца. Все, кто был мне дорог, все, кто заменил семью и друзей Кристоферу. Служащие поместья, Никсоны, Нельсоны, Эйра, Шарлотта с сестрой, Итан, Эмма… Матушка. От вида последней я чуть вздрогнула, но всё же выжала нервную улыбку. В нише прислужник часовни начал играть на органе плавную мелодию, сопутствующую венчанию, и отец сделал шаг вперёд, утягивая меня за собой.       Взгляд, метавшийся по гостям, наконец обратился к тому, кого я сегодня желала видеть больше всего на свете. И сегодня, и всю оставшуюся жизнь, каждый последующий день. Кристофер стоял у алтаря, нервно сжимая пальцами рукоять меча. Традиционный графский мундир, который, как я знала, он надел впервые, облекал высокую фигуру, словно вторая кожа. Чёрный, словно вороново крыло, с золотым тиснением и украшениями. Неизменная маска пока скрывала лицо, но я знала, что серые глаза сейчас следят за каждым моим шагом. И я многое бы отдала за то, чтобы видеть его полностью, без ограничений, но это будет возможным лишь в поместье.       Кажется, с каждым шагом ноги мои наливались свинцом. Внутренний жар был готов испепелить несущуюся по венам кровь. Я робко улыбнулась, всё же через силу преодолевая последние футы расстояния и подходя к Эммерсону. Отец вложил мою руку в его ладонь, строго взглянув в прорези маски, но почтительно склонил голову, отдавая дань традициям. Он отступил, забрав букет и усаживаясь на лавку рядом с Эммой. Я же сквозь два слоя перчаток ощущала жизнеутверждающий жар руки Кристофера и не менее обжигающий взгляд, тревожащий нервы. Он со вздохом развернул меня к алтарю, снимая маску и передавая её Жозефине. На его лице застыла тёплая улыбка смеси счастья и облегчения.       Священник в белом облачении воздел руки, и музыка смолкла. Начался обряд венчания. Я вслушивалась в чуть скрипучий голос святого отца, пытаясь перебрать каждую мысль в своей голове, понять, что происходящее — правда. Взгляд почему-то плыл, и я прикрыла глаза, вслушиваясь в молитву. Внутренний ураган набирал обороты. Оставалось только смиренно вникать в происходящее, внутренне молясь о том, чтобы это поскорее закончилось. Почему-то думалось, что ни один обряд, ни одна месса не в состоянии скрепить мой союз с Кристофером сильнее, чем уже было.       Время тянулось медленно, и, кажется, из мыслей меня вывело мягкое поглаживание пальцев мистера Эммерсона. Перед нами на вытянутой руке священника была подушечка с обручальными кольцами. Помолвочное я загодя переодела временно на правую руку. После некоторой возни со снятием перчаток, я взяла мужское, чуть более крупное кольцо и застыла в напряжении.       Кристофер взял то, что поменьше, повернувшись ко мне лицом, повторяя за священником:       — Я, Кристофер Адам Эммерсон, наследный граф Глостера, беру Сару Мари О’Нил, наследную баронессу Бирмингема в свои законные жёны. Я обещаю хранить ей верность и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии. Я обязуюсь и клянусь любить и уважать её каждый день моей жизни.       На безымянный палец моей левой руки скользнул чуть прогретый золотой ободок кольца с вязью традиционных узоров. Сердце готово было выскочить из груди от волнения. Я недоверчиво посмотрела на обручальное кольцо, старательно осаживая растущую панику. Боялась сбиться и сказать что-то не то, словно боялась запутаться в строчках заученного с детства стихотворения.       Священник попросил меня повторить клятву. Язык слушался плохо, и пересохшие губы едва шевелились. После мягкого тембра Кристофера мой голос смахивал на лепет, но я всё же сумела произнести необходимое.       — Я, Сара Мари О’Нил, наследная баронесса Бирмингема, беру Кристофера Адама Эммерсона, наследного графа Глостера, в свои законные мужья. Я обещаю хранить ему верность и в горе, и в радости, и в болезни, и в здравии. Я обязуюсь и клянусь любить и уважать его каждый день моей жизни.       Со второй попытки удалось попасть кольцом на нужный палец.       Где-то на задворках сознания только сейчас начинало приходить понимание, что всё происходит не понарошку. Это реальность. Моя реальность. Моё счастье, ставшее многоточием после череды препятствий и мучительных сомнений. Обряд продолжался, но я не слушала, снова и снова всматриваясь сквозь тонкую фату в глаза стоящего напротив меня мужчины. Он держал обе мои ладони в своих, незаметно успокаивающе поглаживая дрожащие пальцы.       — Властью церкви и милостью Божьей, объявляю вас мужем и женой… — Донёсся словно издалека голос священника.       Улыбка Кристофера стала шире. Он осторожно поддел вуаль, отводя её с моего лица, чуть приподнимая голову за подбородок, и вполне невинно тронул поцелуем пересохшие губы. В часовне всё ещё стояла тишина, когда я сделала нерешительный шаг вперёд, будто пытаясь убедить себя, что Кристофер не исчезнет, словно рассветная дымка. Поцелуй стал чуть жарче, последовали решительные крепкие объятия.       Тишина часовни наконец прервалась нарастающими овациями и волной органной музыки. А мы всё не могли оторваться, остановиться, словно, получив разрешение на каждый последующий день, растеряли стыд. И не смущали ни гости, ни то, что все видят ожоги на таком любим мною лице. Всё утратило значение. Важным оставалось только это застывшее мгновение.       Я отстранилась первой, чувствуя, что начала задыхаться. Забыла, что нужно дышать. Кристофер привлёк меня ближе, прижавшись горячими губами к моему лбу:       — Получилось. У нас всё получилось…       — Первого января, как ты и хотел. — Прикрыв глаза, я слушала грохот частящего в его груди сердца, — как мы хотели.       Со всех сторон сыпались поздравления, но мой взгляд всё ещё был прикован к мужчине, совершенно спокойно повернувшемуся без маски к собравшимся. Запоздало влетевшая в голову мысль заставила обернуться к последнему ряду лавок часовни, но матери уже не было. Только закрывающаяся дверь и белый проблеск снега за ней. Спустя несколько минут раздался цокот копыт и скрип колёс наёмного экипажа. В груди чуть защемило, но я жёстко осадила себя от желания побежать следом. Получить хотя бы каплю тепла напоследок. И всё же… Всё же понимала, что не получу ничего. Она так и не выросла, невзирая на свои годы. Ей уже не стать матерью, которую я хотела бы видеть рядом с собой надёжной поддержкой.       Нас пригласили в комнату за алтарём, чтобы оставить подписи в книге церковной переписи и бумагах, которые забирал констебль Никсон для оформления документа о заключении брака. Я невольно застопорилась, не зная, какую фамилию ставить теперь. Но после уверенной подписи Кристофера, без промедления указавшего двойную, вывела подрагивающей рукой то же самое. Церемония завершилась, и мы покинули часовню, осыпаемые крупами и монетами, нарезанными лентами и лепестками цветов.       В экипажах размещались уже совершенно иначе. Отец с Нельсонами, я с Кристофером, остальные — кто во что горазд, только бы уместиться. Волнение словно схлынуло после заключения брака. Я счастливо улыбалась, утопая в объятиях новоиспечённого мужа, покручивающего в пальцах свободной руки маску. Всё ещё не решалась говорить, словно боясь проснуться. Поблёскивающее на пальце тёплое кольцо чуть царапало кожу узором с непривычки, но каждый брошенный на него взгляд придавал спокойствия и уверенности.       Чтобы не мучить себя и окружающих долгим праздником, мы загодя условились, что будет лишь небольшой обед для близких, сумевших посетить свадьбу. Тихо и уютно, исключительно в дань традициям. Шумных мероприятий нам хватило ещё с конца ноября. Сейчас обоим хотелось уединения и возможности наконец осознать простую истину: больше не нужно расставаться под покровом наступающего вечера, ведь каждый из них стал общим. Как утро, день, и… ночь. От последней мысли я отчаянно залилась краской. Необходимых вопросов я никому не задала. Постеснялась, что сочтут слишком глупой и понадеялась на собственную удачу.       Я всё же не утерпела, поинтересовавшись насчёт матери, решившей присутствовать на свадьбе, на что получила конверт с письмом от неё и короткий рассказ о том, как за неделю до венчания Кристоферу доставили его с просьбой только посетить церемонию и ничего более. Обещание не устраивать сцен, не выводить никого на ссору и не пытаться заговорить со мной с какой-то иной целью кроме поздравлений. Снова болезненный укол в груди, словно подтвердивший, что если она просто ушла, то и сказать ничего доброго мне не хотела.              Сидя на краю постели, я осматривалась по сторонам, пытаясь свыкнуться с просторной спальней, нервно сминая в ладонях край халата. Жозефина хлопотливо распускала мои волосы после мытья, вынимая из них заколки, убирая украшения в шкатулки и стараясь успеть до того, как…       Во рту в очередной раз пересохло, и я покосилась на сумрак за окнами комнаты:       — Миссис Баркли… Я… — «Господи, как же неловко!» — Пролетело в голове, но я всё же выпалила: — Я не знаю, что будет дальше. Сегодня. Чего ждать?..       Она озадаченно замерла, воздев палец к потолку. Затем торопливо выбежала из комнаты, чтобы вернуться через несколько минут со стеклянным флаконом, который поставила на комод рядом с подносом. Я только сейчас обратила внимание на графин воды, второй с вином, два бокала и тарелку лёгких закусок под прозрачной стеклянной крышкой. Видимо, Мэри и Дэри обратили внимание, что я почти не ела во время застолья от волнения, и решили подготовиться хотя бы так.       Жозефина со вздохом села рядом со мной, взяв мои руки в свои:       — Прежде всего — не стоит бояться. Женское тело устроено немного сложнее, чем мужское, моя милая леди. — Начала она менторским тоном, — первый раз, и даже несколько последующих могут быть довольно болезненными, пока оно перестраивается, привыкая к «супружескому долгу». Во время консумации стоит расслабиться и просто… — Она поджала губы, — немного потерпеть. Во флаконе, который я принесла, настойка валерианы и мяты с небольшим количеством обезболивающего. Её нужно будет смешать с водой в пропорции один к четырём. Если кровь не будет останавливаться, стоит посидеть на жёстком стуле, убрав подушку.       — К-кровь?.. — Я почувствовала, как от щёк отливает румянец, обжигавший прежде смущением, — откуда?!       Послышался чуть нервный смешок, и она указала глазами на низ моего живота, скрытый длиннополой ночной сорочкой. Уловив, что я вот-вот впаду в панику, Жозефина провела короткий, но понятный ликбез о физиологии предстоящего процесса. Успокаивающая реплика о том, что бояться нечего, несколько убавила волнение. Понимая, что должно произойти, я приняла это легче, дав себе обещание не пытаться избежать предстоящего и вытерпеть всё, чего бы это не стоило. К концу объяснения я только кивала, опустив голову и стараясь унять нервную дрожь в пальцах.       Наконец миссис Баркли поднялась с края кровати, напоследок погладив мои ладони:       — Помните, моя милая хозяйка, что брак — обнажение не только душой, но и телом. Он для двоих, и в этом таинстве между мужем и женой не может быть чего-то постыдного. — Коротко кивнув, она задула свечи в канделябре на туалетном столике, оставив только масляную лампу у зеркала и достаточно ярко пылающий очаг, — пусть эта ночь будет для вас доброй.       — Спасибо, миссис Баркли. — Я сглотнула, — доброй ночи и вам.       Она вышла, тихонько прикрыв дверь в спальню и удалилась в крыло для служащих поместья. Дрожь проходить не торопилась, и я поднялась с постели, снова осматриваясь. Комната была действительно очень просторной. Большая постель под балдахином с витыми столбиками из резного дерева, туалетный столик, который заказывали уже персонально для меня, как и бюро для письма. Несколько шкафов и комодов, тумбы, тройное зеркало в тяжёлой чугунной раме рядом с окном, за которым снова падал снег. Чуть тёмные на мой вкус стены и лакированный дубовый пол, укрытый коврами для сохранения тепла.       Супружескую спальню я прежде не представляла. У родителей, сколько я себя помнила, комнаты были отдельные. Здесь же, кажется, собрали всё, что было нужно нам обоим, учитывая каждую мелочь. Не удивилась я и тогда, когда обнаружила в одном из шкафов свои педантично и аккуратно развешанные платья, сложенные в стопки нижние рубашки, корсеты, чулки и многое другое. Всё на своих местах. Отглаженное заново, приятно пахнущее от расположенных на полках мешочков с засушенными цветами и травами. То же самое было с обувью, украшениями и прочими мелочами. Для всего было своё место.       Даже стопка дневников — тех самых, что я подарила Кристоферу на рождество. Она лежала на полке бюро, уже без шнура, и с закладками на совсем других страницах. Он всё же прочёл каждый из них, за несколько дней узнав мою жизнь вплоть до мелочей.       Нерешительно обойдя постель, я встала перед зеркалом, сбросив халат с плеч и глядя на себя, пыталась понять разницу между тем отражением, что видела перед отъездом из Бирмингема и тем, что было в нём сейчас. Тот же лёд голубых глаз, те же светлые волосы, то же тело, но уже познавшее малость целомудренной ласки и любви единственного мужчины. Те же губы, которые когда-то шептали молитвы о том, чтобы не уезжать, сейчас зацелованные порой до боли и трепета, готовые молить теперь только о том, чтобы остаться уже здесь и никогда не расставаться.       Из мыслей вывел тихий скрип двери, и я, не оборачиваясь, увидела Кристофера в отражении за моей спиной. Уже без расшитого графского камзола, с неизменной маской в руке. Чуть встрёпанного, с выпавшими из перехваченного лентой хвоста волосами, обрамляющими лицо. Он закрыл дверь, прислонившись к ней спиной, рассматривая меня в тишине. Только шумное дыхание и потрескивание дров в камине нарушали её.       Взметнувшийся при его появлении пульс начал успокаиваться. Я всё же обернулась, сложив ладони на животе, и сделала несколько шагов навстречу. Замерев на половине пути, я робко улыбнулась. Отложив маску на тумбу около выхода, он двинулся навстречу, останавливаясь на расстоянии прикосновения. Тёплые пальцы с трепетом скользнули по моей щеке, отводя распущенные волосы за ухо. Внимательный взгляд очертил всё, что было ему доступно, от макушки до пальцев моих босых ног.       Кристофер чуть качнул головой, отступив на полшага и убрав руку:       — День был утомительным, и я бы предпочёл, чтобы ты смогла отдохнуть. Если хочешь, я посплю в другой комнате. Она рядом по коридору.       — П-почему?.. — Я глупо хлопнула глазами, снова приблизившись: — Разве ты… не хочешь… Большего?..       Чуть нервная улыбка, и он отвёл глаза:       — Хочу. Невероятно хочу. Не хочу лишь причинить тебе боль. Не хочу принуждать. Не хочу, чтобы…       — Глупость. — Я помотала головой, — мы шли не к этому, но это часть брака. Важная часть. И я… прошу тебя, пройти через его закономерный итог со мной сегодня. Сейчас.       — Дело не только в этом. — Чуть кривая усмешка, но он вздохнул, выпалив: — Тело пострадало не меньше лица. Это тоже… накладывает отпечаток.       Я тихо рассмеялась, скользнув пальцами по его щеке:       — Не имеет значения. Есть ты, которого я люблю целостным. Как в клятве, помнишь? «В болезни и здравии, в горе и в радости». И никак иначе. И есть я — теперь полностью тебе принадлежащая. Готовая ко всему, что пошлют жизнь и судьба. — Я начинала понимать, что моя робость и неуверенность гаснут под встречными импульсами волнения стоящего напротив меня мужчины. Рука непроизвольно потянулась к масляной лампе, приглушая свет, чтобы в комнате остались лишь очертания мебели, тел и их тени. — Но я готова начать с того, что привело нас в этот день. Я не буду смотреть пристально и смущать тебя этим, пока не попросишь сам.       Нерешительность тоже отступала, как и иррациональный страх перед неизбежной болью. Она будет спутницей всего один раз. Может, немного дольше, как говорила Жозефина. Но принадлежать ему хотелось до конца. Просто потому, что сейчас это было больше внутренним проявлением моей привязанности. Физическая не изменит ничего кроме окончательного признания себя любимой, нужной, желанной. Женой.       Пальцы потянулись к пуговицам жилета, но Кристофер перехватил мои ладони:       — Сара…       — Позволь мне лишь немного помочь тебе. — Я чуть улыбнулась, подавшись вперёд, поднялась на цыпочки, легко тронув поцелуем приоткрытые горячие губы, — если всё будет действительно сложно — просто ляжем спать. Здесь. Вместе. Ты ведь обещал, что спальня будет общей. Плохо не выполнять обещания, господин губернатор…       Он нервно рассмеялся, всё же отпуская мои руки. Нерешительно замер, позволяя продолжить. Стараясь не показывать едва удерживаемую дрожь, я медленно справлялась с пуговицами жилета, позволяя привыкнуть нам обоим, понимая, что нормальным в этой ситуации остаётся всё — и волнения, и тревоги, и опасения совершить ошибку. С обеих сторон. Разошедшиеся полы тёмной ткани, увлекаемые моими ладонями, и жилет скользнул с его плеч, перекочёвывая на спинку стула, едва приметного в сумраке. Шарф, лёгким пышным узелком завязанный на манер галстука, тоже был распутан, вытянут из воротничка довольно просторной белой рубашки, присоединяясь к жилету.       Я потянулась к пуговицам рубашки, отметив, как Кристофер тяжело вздохнул, прикрыв глаза и опустив голову. Не остановилась, лишь чуть ускорилась, чтобы не оттягивать неизбежное. Полумрак скрывал многое, но не отменял тактильных ощущений. Всегда надёжно укрытое одеждой тело медленно обнажалось. Вытянутый из брюк нижний край белой ткани, и я со вздохом скользнула пальцами по едва видимому в тенях участку горячей мужской груди. Пальцы не дрогнули, когда подушечки задели жёсткую и чуть грубую текстуру давно затянувшегося ожога, но дрогнул сам Кристофер, нервно дёрнув головой.       Со вздохом сократив остатки расстояния, я скользнула ладонями в полы разведённой рубашки полностью, поглаживая его грудь, ловя пальцами грохот ускоряющегося с каждым ударом сердца. Напряжение, разлитое в воздухе, смешивалось. Возбуждение и страх, желание и горечь пережитой боли, отвращение к собственным порокам и полное понимание их присутствия на его теле с моей стороны. Пальцы поглаживали рубцы, позволяя привыкнуть к тому, что это только первая ночь из множества. Первый день, когда я в праве его чувствовать. До конца.       После короткой возни с манжетами, рубашка скользнула с его плеч.       Нерешительно замерев, я потянулась было руками к брючному ремню, но запястья снова перехватили. Подняв взгляд, я встретилась с чуть недоверчиво сверкающей в сумраке серостью.       — Подумай ещё раз. Прошу тебя… — Почти умоляюще попросил он.       Качнув головой, я освободила запястья из бережного захвата и потянулась к шнуровке своей ночной сорочки на груди, распуская узелок и позволяя тонкой хлопковой ткани осесть к щиколоткам. Чувствовала, как лицо заливает стыдливый румянец, но упрямо продолжала смотреть в глаза. Неотрывно, словно пытаясь передать в его голову то, что чувствую — безоговорочное доверие. Тело покрывалось мурашками и взметнувшееся внутри пламя, кажется, согревало воздух вокруг меня на несколько дюймов.       Притянув его ладонь к себе, я потёрлась о неё щекой, раскрывая пальцы, касаясь их губами, чувствуя, что вот-вот сойду с ума то ли от смущения, то ли от желания почувствовать его руки на собственном теле. Нерешительное движение чуть прочертило щёку уже самостоятельно, опускаясь к шее, поглаживая самыми кончиками, скользнуло от плеча к плечу, лаская линию ключиц. Короткий, медленный шаг вперёд, и я прикрыла глаза, ощутив своим телом лишь малую его часть. Поддетое лицо, проницательный испытующий взгляд, всё ещё чуть неловкий. Инициатива поцелуя, ласкающего губы, рук, всё же обнявших, скользнувших ладонями по обнажённой спине от поясницы к лопаткам.       Прикосновение кожи к коже, такой же горячей, словно под шрамами, там, глубоко внутри, сгорает недоверие, робость и страхи, всё ещё опасные и страшные. Под собственными руками, вновь бегущими по напряжённым плечам, бокам, спине стоящего напротив меня мужчины, ощутимая дрожь, которую не скрыть. То ли от страха, то ли от наслаждения. Не разобрать. По крайней мере не сейчас. Но напор поцелуя всё возрастает, и я шире приоткрываю губы, чувствуя, что голова знакомо кружится. И всё же, контрастом ощущается отличие. Жёсткие шрамы и гладкость непострадавшей кожи. Но руки не обделяют лаской ни дюйма, нежа, баюкая, гася невытравленную боль так, как единственно возможно.       Сдавленно застонав в мои губы, Кристофер отстранился, но лишь на секунду, поднимая меня на руки. Лёгкая улыбка в возобновившемся поцелуе от того, как я пискнула от неожиданности. Несколько торопливых шагов к постели. По правде, я искренне начала опасаться, что сейчас меня укутают в одеяла, чтобы избежать соблазнов, и всё закончится предсказуемым сном, но… Силуэт в полумраке комнаты избавился от одежды нерешительно приблизившись ко мне, лежащей на прохладных накрахмаленных простынях.       Плеча коснулись горячие губы, чуть вбирая кожу — скользнули дальше, чуть ниже, обжигая горячим дыханием грудь, едва задевая прикосновением упруго поднявшиеся соски в ареолах. Я дрогнула, прикрыв глаза, чувствуя его движение. Чуть переместившись, он укрыл меня собой, поглаживая, лаская, вынуждая расслабиться, повторяя почти зеркально каждое движение моих рук, скользящих по шрамам. Жгучий выдох тронул шею. Снова поцелуй, смявший губы в порыве. Чуть смелости с острой перчинкой желания. Мягко разведённые ладонями бёдра дрогнули, и я откинулась на подушку, позволяя себе расслабиться, как было велено. Взгляд продолжал следить за тёмным силуэтом, нависающим, горячим и чуть подрагивающим от напряжения.       Ладонь Кристофера бережно прочертила моё тело от шеи до бедра, большим пальцем скользнув по груди. Я замерла, овив руками его шею, чувствуя, что отвлечься уже не выходит. Ладонь сместилась, поглаживая мой подрагивающий живот. Ещё чуть ниже, задевая… Мысли спутались, и я издала придушенный стон в его губы, чувствуя, как сознание пылает, наполняя тени в углах яркими пятнами. Скольжение пальцев по податливой коже, чуть надавливая, сминая. Усиливающееся напряжение от утратившего целомудрие прикосновения. Я выгнулась, почти полностью прижавшись к его телу, всё же дрогнув от предвкушения. Чувствуя всё и полностью.       Едва различимый успокаивающий шёпот, поцелуй в висок. Закусив губу, я развела бёдра шире, чувствуя давление внизу живота. Секунда, другая, третья… Бесконечно затянувшееся мгновение, прервавшееся собственным коротким вскриком и снова застывшее после преодоления преграды. Дыхание срывалось хрипом, но подрагивающие колени лишь крепче охватили бока Кристофера, как и пальцы, до вошедших в травмированную кожу ногтей дрогнули. Попытка привыкнуть и всё же расслабиться. Из зажмуренных глаз, теряясь в волосах, скользнули слезинки. Я всхлипнула, чувствуя горячие губы, прерывающие влажные дорожки нежными прикосновениями.       Первые плавные движения чуть болезненные, но терпимые. Отступающий спазм в нижней части тела наконец позволяет чувствовать, выровнять сбитое дыхание, прислушаться к незнакомому прежде ощущению растущего внутри напряжения. Головокружение уже мешает определять где пол, а где потолок, и есть ли вокруг стены, хоть что-то…       Снова шёпот, различимый лишь потому, что горячие губы ласкают шею:       — Моя милая… Сара…       Я охнула, чувствуя, заполняющее тело пламя, тяжёлое дыхание, колышущее волосы и подрагивающее тело Кристофера, которое я всё ещё продолжала поглаживать ладонями. Движения замерли, и он опустился на локти, опасаясь придавить меня слишком уж сильно. Стремительно стучащее сердце почти оглушало, но я слышала через этот грохот чуть хриплый смех. Свой собственный. Мешающийся со слезами и облегчением.       «Почти не страшно… Почти не больно… Совсем капельку…» — Металось в разуме, когда он снова собрал слёзы поцелуями припухших губ. Едва слушающиеся ладони обхватили лицо мужа, и я прижалась своим лбом к его, шепча в ласку едва ощутимого поцелуя:       — Никогда не прячься от меня. Я люблю тебя полностью. Со шрамами, с болью, со счастьем и со всем, что ты привносишь в мою жизнь… — Пылкий поцелуй заставил умолкнуть, но я чуть отстранилась, заглядывая в его прищуренные будто в алкогольной поволоке серые глаза. — Я. Люблю. Тебя…       Вздох и бережное движение куда-то в сторону, привлекающее меня ближе, всем телом к его телу. В комнате чуть пахло потом, страстью, потрескивающими в камине дровами и… Нами. Нами обоими, нашедшими свою душу. По покрытой испариной спине скользнули обжигающе горячие руки.       — И я люблю тебя, маленький ангел. Мой маленький ангел. — Кристофер отнял мою руку от своей груди, целуя пальцы и ладонь, — благодарю бога за твои терпение и силу.       Тесное переплетение тел, всё ещё обнажённых, распалённых лаской убаюкивало, как и пальцы, перебирающие мои волосы, непрерывно бегущие по лицу поцелуи и всё более сонный смех. Я всё же задремала, слушая его шёпот, улыбаясь и проваливаясь всё глубже в царство Морфея. Не почувствовала, как появилось одеяло, и как любимые руки укутали меня, продолжая обнимать до безумия крепко. Повторив мою позу, Кристофер прижал меня к себе спиной, словно не собираясь спать. И где-то сквозь сон чувствовался счастливый недоверчивый взгляд.       Память услужливо прокручивала все воспоминания ушедшего дня, недели, месяца, полугода. Где-то за границей внимания оставались беспричинные рассеявшиеся страхи и бессмысленные волнения. Только признания, правда, вера и то, что стало их итогом. Просторная часовня родового поместья, близкие, клятвы, данные искренне и от сердца. Обещания, которые мы обязательно исполним. Будем исполнять каждый день, что бы не ждало завтра или через десяток лет.       Вспоминался и недавний разговор с Жозефиной о том, что примеров идеальных отношений в семьях нет ни у кого из ныне живущих за редким исключением. Значит, моей новой целью было создать именно такие. Максимально идеальные, долгие, верные, глубокие, а не поверхностные. И счастье, пока разделённое на двоих, однажды определённо будет простираться на каждого, кто окажется рядом с нами. Кто окажется под крышей поместья. Будь то член семьи, друг, слуга или просто тот, кого мы захотим и сможем впустить в свою жизнь.       Сон был долгим и крепким. Кажется, я отоспалась за всю прошедшую в суматохе неделю ещё с рождества. Второе утро нового года оказалось солнечным и светлым, но глаза я открыла в пустой постели, пустой спальне. Встревоженно сев, огляделась в поисках Кристофера, на мгновение испытав тревогу, что нахожусь в чужом доме, в чужой постели… «В моём доме, в моей постели, в моей спальне, и должна отыскать моего мужчину». — С немного нервным смехом напомнило подсознание. И всё же по плечам побежали неуютные мурашки.       Непривычно было спать полностью обнажённой, и я неловко замоталась в одеяло, свешивая ноги с постели. Снова попытка одёрнуть себя, что это нормально и стоило бы привыкать. Взгляд обогнул комнату в поисках ночной сорочки. Обнаружилась она довольно быстро — лежала на банкетке в изножье постели. Одевшись, я почувствовала себя всё же спокойнее, собираясь вернуть одеяло на постель, но застыла в ступоре. На простыне контрастом выделялись смазанные капли крови. Охнув, я растерянно думала, что делать дальше. Смесь стыда и паники едва не сводили с ума.       Торопливо стянув одеяло к изножью, я сдвинула подушки. Я собиралась снять простыню, пусть и не совсем понимая, что делать дальше. Параллельно с этим я судорожно прислушивалась к собственному телу. Лишь лёгкий дискомфорт в нижней части живота. Заглядывать под ночную сорочку почему-то было страшно. Жозефина предупреждала, да и вида крови я не боялась по понятным причинам женской физиологии. Однако, сейчас это было не из-за цикла. Ощущения обострились и я, наконец содрав простыню, застыла с ней посреди комнаты, думая, сумею ли застирать пятно и высушить его, прежде, чем Кристофер вернётся.       В дверь постучали, и я заметалась по комнате, пытаясь сообразить, что делать. Выхода не было, но поняла, что Кристофер едва ли стал бы стучаться в собственную спальню.       — В-войдите. — Сорвалось с губ с запинками.       — Доброе утро, миссис… Эммерсон… — Жозефина шагнула в комнату, озадаченно глядя на меня, всё ещё прижимающую к груди простыню: — Что-то не так?..       — Не знаю. На простыне кровь, и я растерялась… — Отметив дрогнувший от улыбки уголок её губ, я пролепетала: — Это нормально, да? Я зря паникую?..       — Это не только нормально, но и достаточно важно. Позвольте мне забрать её. — подойдя ближе, Жозефина осторожно вытянула из моих рук простыню, сворачивая её и откладывая на комод, — вода нагрелась. Сейчас принесут. Думаю, горячая ванна сейчас вам не повредит.       Я нервно кивнула, оставшись стоять посреди комнаты, затравленно озираясь. Жозефина что-то сказала кому-то в коридоре — послышались удаляющиеся шаги. Она вернулась, взяв со спинки стула халат, накидывая его на мои плечи и чуть поглаживая по спине, чтобы успокоить. Через несколько минут в комнату вошла пара женщин в масках, неся вёдра с водой в смежную комнату. Когда приготовления завершились, я торопливо побрела в ванную, сбрасывая сорочку и без промедления забираясь в слишком, кажется, горячую воду. Боль и дискомфорт в нижней части живота стали ощутимее, но быстро проходили.       Миссис Баркли вошла в ванную из комнаты, где слышалась возня прислуги, перестилающей постель. Жозефина принесла полотенца, и прикрыла дверь, спокойно опустившись коленями на пол около ванны и глядя на меня, смущённую и пытающуюся сдержать мурашки, бегущие по телу.       — Где мистер Эммерсон? — Я вопросительно взглянула на неё.       — Из ратуши привезли документы о бракосочетании и прочие бумаги. Он должен был принять посыльного и оставить подписи, ведь почти пару недель к работе он не вернётся, желая провести это время с вами. — Она чуть улыбнулась, — не нервничайте, милая леди. Последствия устранят, я помогу вам собраться, и подадут завтрак. Если захотите — в спальню, если нет — накроют в столовой. Мистер Эммерсон от пищи отказался, сказал, что дождётся вас.       — Спасибо. Я… — Я покраснела, чувствуя отступающую наконец панику: «Не бросил», — лучше в спальню. Пока хочется провести время более… уединённо. Тем более, после вчерашнего. Кажется, нам немного не хватило сил на… общение.       Жозефина кивнула:       — Хорошо. Я попрошу Дэри приготовить поднос с завтраком. — Она чуть погладила мои пальцы, до побелевших костяшек вцепившиеся в борт ванны: — Не нужно паниковать. Кровь на простынях — это хорошо. Признак того, что ваша верность и честь достались мужу. Здесь нечего стыдиться.       — П-понимаю. Просто это пока ново для меня. Я не знаю всего. Слишком многое упущено в знаниях о собственном теле. Лишь то, что важно знать девушке, но не учитывая, что когда-то она станет женщиной. — Я смущённо потупилась, — простите.       — Не за что извиняться. Виной тому молодость и неопытность, но время всё расставит по местам. — Миссис Баркли чуть передвинулась, взяв в руки ковш и передавая мне пару шпилек, вынутых из кармашка передника: — А теперь перейдём к банным процедурам, чтобы успеть управиться до возвращения хозяина… Закрепите волосы, пока я попрошу принести завтрак.       Я послушно собрала чуть намокшую шевелюру, закрепляя её на макушке полученными шпильками, и отдалась в заботливые руки экономки. Стало немного стыдно за своё нелепое поведение. Впрочем, думалось, что ещё много в моей жизни будет моментов, когда я действительно окажусь в растерянности. Дабы предвосхитить подобное, стоило обдумать вопросы и задать их своевременно нужным людям. Мне было проще с этим. Вокруг было предостаточно отзывчивых людей, готовых ответить на мою доброту своей.       Всё же переведя взгляд на свои ноги и чуть выше, я убедилась, что никаких последствий не осталось. Тело действительно подстраивалось. Я не знала, когда именно и как состоится следующая подобная первой ночь, но привычное любопытство и нетерпение и тут решили сыграть со мной довольно злую шутку. Мне отчаянно хотелось повторения. Впрочем, не только из-за любопытства, следует признать. Помимо него была ещё и вторая цель — постепенно научить Кристофера открываться. Снова и снова, пока всё не получится так же, как с маской. Пусть медленно, но я не хотела бы проводить каждую последующую близость в полумраке без права видеть его полностью.       Через неполный десяток минут я всё же выбралась из ванны, с любопытством отмечая, что миссис Баркли запустила руку в воду, вытягивая из неё пробку, и та начала убывать, утекая куда-то. Получив объяснение о системе стоков, выводящих использованную воду за пределы дома, я только кивнула, чувствуя себя необразованной дурочкой. Невольно мелькали мысли, что Европа, и в частности родная Англия, считавшиеся едва ли не эталоном культуры и передовых изобретений, после Сентфора уже казалась мне мрачным средневековьем. Едва ли подобные трубы, выводящие воду, были во всех домах до единого. В особняке после мытья её приходилось выносить, вычерпывая вёдрами. Но, я полагала, что в большинстве домов прочих аристократов было хотя бы что-то похожее.       Чистая рубашка, лёгкое платье без корсета и вороха юбок. В поместье, по крайней мере в спальне, было достаточно тепло, чтобы не кутаться в одежду с ног до головы. Распустив чуть влажные волосы, я выбралась в комнату, где на небольшом столике уже стоял поднос с завтраком. На моё счастье — снова под стеклянными крышками, чтобы не успело остыть или заветриться в ожидании. Служащие удалились, оставив меня одну.       Впрочем, ненадолго.       — Доброе утро, моя маленькая леди. — Кристофер шагнул в спальню, закрывая за собой дверь, и прислоняясь к ней спиной, как и вчера, — прости, что я ушёл утром. Работа всё же имеет значение.       — Понимаю. Доброе утро, мистер Эммерсон. — Я протянула ему руки, приглашая подойти, что он и не замедлил сделать, сделав несколько шагов, привычным жестом обхватывая ладони и целуя их, — надеюсь, ты не огорчён моей вчерашней настойчивостью…       Он мягко улыбнулся, поддевая моё лицо за подбородок и заглядывая в глаза. Мне казалось удивительным то, что в отличие от Жозефины, его лицо оставалось почти полностью подвижным, несмотря на то, что даже небольшого не повреждённого огнём участка на нём не было. Улыбка, удивление, замешательство, раздражение, умиротворение — всё это читалось безошибочно.       — Я не могу быть огорчён. Прошлая ночь в очередной раз открыла мне глаза на вашу исключительность, миссис Эммерсон-О’Нил. — Последнюю часть он подчеркнул, притянув меня ближе, — никогда не устану повторять, что ты удивительная, ангел.       Я зажмурилась от поцелуя в открытый участок шеи, чувствуя, что внутри всё уже привычно вспыхивает.       — Завтрак. — С лёгкой усмешкой напомнила я, — после можно попытаться открыть что-то ещё из моей «исключительности»…       Кристофер с лёгкой игривой усмешкой отвесил мне поклон, увлекая к постели, рядом с которой стоял сервированный столик:       — Как пожелает молодая хозяйка поместья…