Единственный верный путь

Когда раз за разом ты проживал разные жизни, ты испытывал дежавю, предчувствие, необъяснимое желание? Это и есть память души, раз за разом проживающей что-то. И она хочет повернуть тебя с того пути, где боль. Я уверен, если боль будет достаточно сильная, ты послушаешь её.

Конечно, если твоя душа вдоволь настрадалась из-за какой-то конкретной причины, она не оставит тебе и выбора – направит, укажет верный путь любыми способами. А что делать, если у тебя не одна боль, а две? Равносильные, многострадальные, разрывающие душу на части. Что делать, если они абсолютно противоречат друг другу, начиная с самых истоков? Они безжалостно изводят душу, никак не дают покоя. Две дикие, невыносимые боли вынуждают разум кануть в животный страх. Они загоняют его в угол, терроризируют, заставляют уподобиться общему безумию. Единственным вопросом, которым задавались оставшиеся крупицы здравого рассудка – сколько же пришлось выстрадать Костенко в прошлой жизни..?

***

Первый комок пульсирующей боли был связан с самым главным крахом Сергея той реальности – трагедии на Чернобыльской АЭС. Ужаснейшая техногенная катастрофа, которая погубила жизни множества людей. Родной город стал призраком, всё живое покинуло его, оставив после себя лишь телесную оболочку былой цивилизации, которая постепенно гнила и разлагалась. В тот момент Костенко в одночасье потерял всё, что имел. Главная проблема заключалась не в произошедшей трагедии и не в её последствиях, а в собственном чувстве вины. Мужчина корил себя за то, что имел шанс предотвратить всё это – подростки, они говорили, предупреждали. Если бы только он прислушался, если бы принял всерьёз их слова… Сергей видел, как его товарищи, их семьи: старики и дети, пострадали от всего этого. Каждый был вынужден нести на себе этот груз, тысячи судеб были искорёжены, разрушены той катастрофой. Он мог предотвратить, мог не допустить всего этого, мог хотя бы попытаться что-то сделать! Ненависть – вот что он испытывал. Постоянная, непримиримая, всепоглощающая. Он сломался, просто не смог жить дальше – посттравматический стресс не давал ни на минуту забыть о произошедшем. В конце концов, у Костенко ничего не осталось кроме собственной ярости. Он жил с этими чувствами и днём, и ночью, на протяжении долгих двадцати шести лет… Что же может противостоять такой боли? Ответ прост – любовь. Второй сгусток был соткан из смирения, искренности, нежности и надежды. Он был пронизан светом. Только вот и эти чувства обернулись для Сергея страданиями… Всё было не так однозначно, мужчина метался – не мог выбрать, решиться на что-то конкретное. Многолетние планы – всё то, чем он жил двадцать шесть лет, никак не давали ему покоя. Костенко был слаб, нерешителен. Внутренние сомнения одолевали его, он пытался ухватиться за былые постулаты, пытался вернуться к своей обыденной рутине, только вот ничего не выходило – вся голова была забита одним прекрасным светловолосым парнем. Прикрывая усталые веки, на подкорке сознания всплывал его профиль, очертание губ, римский нос. Костенко был в замкнутом кругу собственных сомнений и неуверенности. В этих душевных терзаниях мужчина и прожил свои последние дни. Они изводили его, не давали и глаз сомкнуть, доводили до изнеможения. А теперь, в нынешней реальности, мы имеем следующее: два энергетически заряженных сгустка сплошной, неистовой боли. Они дерут душу на части, в попытке доказать свою правоту. Каждый из них обвиняет другого в страданиях, а в следствие и гибели Костенко из прошлой реальности. Каждый считает, что именно та боль являлась подлинной причиной мучений мужчины. Ведь сама по себе боль не совсем отрицательна – она пытается направить на истинный путь, показать к чему действительно стремится сознание. Только вот, когда их несколько, когда каждая направляет на противоположное, когда в своём соперничестве они не видят никаких рамок разумности… – это превращается в смертоносное соперничество, которое неминуемо приведёт к гибели сущности, окончательному разрыву души. По сути, по отдельности ни одна боль не была разрушительной, она наоборот была во благо – животворной. Однако тандем двух противоположностей нёс совершенно иной характер – смертоносный и всесокрушающий. Именно с этим явлением и пришлось столкнуться Костенко.

***

Перед самой дверью Костенко остановился, тут же подавая знак сопровождающим его людям, чтобы те затихли. Мужчина стал прислушиваться к происходящему внутри комнаты, стараясь разобрать доносившиеся оттуда голоса. Генерал-майор максимально сосредоточился на слухе, посвящая всего себя делу. В этот раз всё пошло не по плану, стук сердца начал звучать набатом в ушах так, что напрочь заглушал все остальные звуки. Мужчина растерялся, никак не понимая реакцию своего организма на обыденные рабочие действия. Отчего вдруг такое волнение? Сергей сильно зажмурился, встряхнул головой, пытаясь отогнать наваждение. Но всё было тщетно, манипуляции не дали никакого результата. Костенко немного разочаровался, не понимая, как решить эту проблему. Но времени, чтобы заострять на этом внимание, у него не было, так что мужчина решил немедля приступить к делу, невзирая на небольшие трудности. Он резко выпрямился и вставил ключ в замочную скважину, несколько раз проворачивая его. Голоса в комнате одновременно затихли. Кажется, что люди по обе стороны были одинаково взволнованы происходящим и замерли, ожидая дальнейшего развития событий. Два военнослужащих открыли перед генерал-майором двери, пропуская вперёд старшего по званию. Но Сергей не успел сделать и пары шагов, как один из подростков, весь перепуганный, вскочил со своего места. — Так, стой! Не подходи! — закричал Вершинин. Недолго думая, парень с размаху разбил бутылку, из которой всего пару мгновений назад пил воду маленькими глотками, в попытке утолить жажду. Сейчас же Павел пытался орудовать полученным осколком, как ножом, защищая себя и своих друзей. — Ребят, он хочет убить нас, — выдохнул Вершинин, в голубых глазах мелькнула такая безысходность и тоска, будто он произнёс собственный приговор. Сергей опешил от реакции парня на его появление, но шок не помешал ему вовремя отреагировать на одного из своих спутников, который уже расстёгивал висевшую на поясе кобуру. Костенко придержал того за локоть, давая знак помедлить с радикальными действиями, и произнёс: — Нам не нужны неприятности, — Сергей медленно начал двигаться навстречу к компании подростков, стараясь не спугнуть их резкими движениями. — Что случилось, молодой человек? Чем я вам так не понравился? — Ты меня не знаешь? — неуверенно спросил Вершинин. Костенко уже открыл рот, намереваясь дать отрицательный ответ, но его отвлёк непонятно откуда взявшийся зуд правого запястья. Мужчина на мгновение застыл, пересиливая желание расчесать раздражение, а затем резко отдёрнул рукав пиджака. — А должен? — его острый кадык дёрнулся вверх-вниз, Костенко с трудом сглотнул подкативший к горлу ком.

***

— Итак, я сдержал своё слово, теперь ваша очередь. Что вас связывает с этими ребятами из списка? — Сергей старался вести себя непринуждённо, легко и собранно. Но если присмотреться к нему чуть повнимательнее, то можно получить весьма интересные сведения: взгляд голубых глаз напряжён, пальцы нервно барабанят по рулевому колесу. Возникает вопрос, чем так обеспокоен генерал-майор ФСБ, что позволяет себе допускать настолько посредственное проявление собственных эмоций – при его звании это непростительная оплошность. — Разве не очевидно? Это мы, — без промедления ответил Вершинин. — Нет, — Костенко неверяще замотал головой с едва заметной ухмылкой на лице. — Нет, это не вы. Это уж точно. — Это почему же? Мужчина, не отрывая взгляда от дороги, молча потянулся правой рукой к бардачку и достал оттуда стопку фотографий, тут же передавая её на задние сиденья. Слабая улыбка исчезла, наоборот, он стал, как никогда, серьёзен. Никто из ребят не решался взять у него из рук снимки – чтобы там на них не было изображено, вряд ли это их обрадует. Подростки притихли, кажется, кто-то даже затаил дыхание. В салоне автомобиля воцарилась гробовая тишина. Вершинину не нужно было разглядывать лица своих друзей, в попытке понять причину такой реакции – лимит острых ощущений у ребят был полностью исчерпан. Слишком уж многое свалилось на них за последние несколько дней. И кому, как не Паше, понимать это? Ведь и ему самому совсем недавно пришлось побывать в абсолютно аналогичной ситуации. Сейчас парню нужно было взять на себя ответственность и достойно нести звание «Вожака», кто как не он сможет занять это место? Так что Вершинин без лишних вопросов принял решение, что действовать ему придётся самому. Пока юноша забирал фотографии, он ненароком коснулся крепкой мужской руки. Паша даже представить себе не мог, какие чувства вызвало у Костенко это невинное действие – тот еле удержался от того, чтобы не содрогнуться всем телом под тяжестью нахлынувших эмоций. За одно единственное мгновение Вершинин смог вернуть мужчине давно позабытое ощущение – насколько может быть приятным телесный контакт с ровной, гладкой кожей. Совсем молодой, ещё ничем не опороченной. Тёплой, живой, прямо-таки пышущей здоровьем. В своей монотонной рутине генерал-майор встречается только с двумя типажами. Первый, жилистые и грубые ладони, испещрённые шрамами: мелкими, глубокими, уродливыми, неровно зажившими, как говорится, на любой вкус и цвет. Люди, подходящие под это описание, никогда не давали усомниться в том, что они вышли победителями не в одной схватке. Этот тип кожи может и не вызывать симпатию, но неизменно вызовет уважение. Второй типаж менее приятный, чем предыдущий – кожа мертвецов. Бледно-синяя, почти зелёная, покрытая трещинами, пролежнями, порезами и гниениями. Это мимолётное прикосновение настолько разнилось с его серой действительностью, что мужчина до сих пор прибывал в шоке. За это время Павел успел обратно облокотиться на спинку заднего сиденья и сейчас уже во всю распределял фотографии между друзьями, раздавая каждому те снимки, на которых были запечатлены именно их родители. Юноша был слишком занят, чтобы обратить внимание на реакцию сопровождающего их Костенко. Сергей чувствовал странное тепло в том самом месте, как будто он всё ещё продолжал ощущать прикосновение его пальцев. Желудок обдало горячей волной, которая поднялась до самой груди и пробежалась мурашками по телу, словно тысячи мелких иголочек, заставив мужчину непроизвольно охнуть. Все его чувства, все ощущения сосредоточились на том мгновении и, кажется, уже начинали сводить его с ума. Костенко замер, боясь пошевелиться. Ему казалось, что, сделай он хотя бы одно единственное движение, всё тут же рассеется, не оставив после себя ни следа. Мужчина, каменной статуей, сидел за рулём и неотрывно смотрел в одну точку прямо перед собой. Его навыки и опыт вождения позволяли Сергею машинально управлять автомобилем. На какие-то более осознанные действия у него попросту не хватало духа. — Кто это? — подал голос Горелов, изучая снимки в руках друга. — Ребята из списка, — равнодушно ответил Костенко. — Они сейчас живут, учатся, ни о чём таком ничего не знают. — Это же… Это же мои мама и папа! Но это кто? — Гоша лихорадочно рассматривал фотографию, на которой его законное место занимал совершенно незнакомый мальчик. Увиденное никак не могло уложиться в его голове. — Это же мои родители! — вслед за парнем воскликнула Мадышева. — Ну да, в чём-то вы правы, это действительно не дети этих родителей – я проводил тест ДНК. Но они ни о чём не подозревают. Настоящие дети этих родителей погибли в девяносто пятом году, их подменяли при рождении, заменяли другими младенцами, которых покупали где-то, и убивали. В общем, только так я могу объяснить всю эту головоломку. Но теперь есть другой большой вопрос, если эти дети – ненастоящие, а настоящих убили в младенчестве, вы тогда кто? Мужчина наконец-то снова подал признаки жизни – его зрачки быстро метнулись к салонному зеркалу заднего вида, в отражении которого Сергей тут же столкнулся с внимательным взглядом зелёных глаз. Вершинин наблюдал за ним, не моргая. — Мы сказали тебе правду, договор был об этом. Это мы, — спокойным, через силу размеренным голосом продолжил Павел. — Хотите, верьте нам, хотите – нет, но отпустите. — Хорошо, допустим, вы говорите правду и вы действительно дети этих родителей. А где вы тогда были эти восемнадцать лет? Вас похитили? Зачем? — слова вышли с лёгкой хрипотцой, отчего создалось впечатление, что у мужчины резко пересохло горло. — Брось, мы это уже проходили. Я могу тебе рассказать, но ты не поверишь. — «Проходили»? — Костенко вопросительно поднял брови. — Ты о чём? — Много лет назад, но ты этого не вспомнишь, это была другая жизнь. Припять, улица 40-летия Октября, дом 12, квартира 47. Гитара на стене, торшер с красным абажуром, плакат Высоцкого. А? — Откуда ты всё это знаешь? — его хриплый голос вконец сорвался на шёпот. — Отпускай нас, держи своё обещание. — Н-нет, — замотал головой мужчина. Неотрывный взгляд зелёных глаз гипнотизировал Костенко. Шум в ушах вернулся, но в этот раз он стал ещё громче, будто отчаянней. Ладони, стиснувшие руль, вспотели и покрылись холодной испариной, от чего пальцы сделались опасно скользкими. Под рубашкой прошёл холодок, медленно, но упрямо пробираясь к плечам. Даже при всех этих факторах, тело мужчины, вопреки всему, наполнилось сладкой истомой, необъяснимым спокойствием. Страх исчез, а сознание заволокло туманной дымкой. Бешеный стук сердца, эхом разносившийся по всему телу, стал для Сергея неким подобием белого шума, он убаюкивал его. Все посторонние мысли отошли на второй план, больше ничего не имело значение, разве что бездонные зелёные глаза. Одно мгновение и машина на всей скорости уже летит в соседний автомобиль – тот самый, внутри которого сейчас находятся сослуживцы Костенко. Джип таранит тёмно-синий микроавтобус, в результате чего тот с жутким визгом тормозов переворачивается на 180° градусов и прямо так, вверх дном, пролетает несколько метров по магистрали. Ударная волна была настолько сильна, что несчастная машина ещё раз совершает оборот – её перекидывает набок, в таком положении она и застывает на оживлённом шоссе. Кажется, о сохранности людей, находящихся внутри, и говорить не надо… Все стёкла разлетелись вдребезги, дверь со стороны водителя вогнулась внутрь, а колёса искорёжило настолько, что они оказались вывернутыми к друг другу. Для джипа остановку смягчил желтый бак с водой, при столкновении он сжался и лопнул, гася энергию удара не упруго, а как бы с амортизацией. При этом самого Сергея, как и рядом сидящего Петрищева, на время обездвижил мощный удар подушки безопасности, исправно сработавшей при аварийной ситуации. Гоша сейчас находился в отключке и мирно почивал на своём сиденье, не видя, как его друзья шустро сматывались куда подальше. В отличие от него, мужчина был в сознании, но его состояние оставляло желать лучшего. Так что на всё что был способен Костенко – это открыть дверь машины, желая хоть немного глотнуть свежего воздуха.