Считая шаги к океану

Ноги вгрузали в песок, затрудняя движение. Да что он из себя возомнил — наезжая? Было обидно: до жути. Шёл, пока ноги не встретили твёрдую землю. Остановился, поднимая голову вверх. Ночной воздух обдувал, пробуждая первобытные инстинкты; хотелось выть на луну. Она была круглой, и яркой; обида была яркой… Но до шатающегося разума, сквозь всю эту первобытность, донеслись всхлипы и тихие мольбы. В пьяном угаре побрёл на звук, спотыкаясь через каждый метр. Зашёл за главное здание и в ступоре остановился. — Пожалуйста, не нужно, — девушка, скорее даже девочка, лет 16, что есть силы, пыталась отпихнуть от себя мужчину. Большой силуэт пихал хрупкое тело и рвал на ней одежду, пытаясь облапать всё своими толстыми пальцами. — Эй, — Эйден собравшись силами, схватился за лямки брони и потянул на себя. Далось это нелегко, мужчина был весьма габаритным, но всё равно отреагировал на жест парня. Когда к нему обернулась лысая башка, с татуировкой дракона, Эйден замер. Он не сдавал, обходя мужчину со звериным оскалом, и закрыл собой девчушку. — Хули тут делаешь? — из потресканных губ пошёл звук. — А ты? — неизменно стоял Эйден. — Моё мясо, свалил, — он взглянул через плечо парня, смотря на трясущуюся девчонку. — Ты Минхо, да? — Эйден отпихнул её подальше и приблизился к верзиле, — знаю, что тебе недолго топтать здесь землю. Парень говорил так уверенно, будто не влил за пазуху как минимум литр горючего. — Угрожаешь? — он наклонился, обдавая не хилым перегаром. Глаза заслезились, а во рту появился вкус рвоты, но Эйден выдержал, гордо усмехнувшись. — Единственное мясо здесь, это ты, — парень ухмыльнулся. Оскал соперника сулил только одно, сейчас последует удар. Не дожидаясь, Эйден ударил первым, не тратя время на замах, а просто отдавая всю оставшуюся энергию в кулак. Послышался хруст, то ли его собственных костяшек, то ли скулы придурка. Не скривился: хоть боль и пронзила всю руку. Остался стойко стоять, прикрывая дрожащую, прикрывающую ошмётками ткани своё тело, девочку. Минхо отшатнулся, сплёвывая на землю алую слюну, и потирая скулу, оскалился. — Тебе здесь ничего не принадлежит, — Эйден ступил вперёд, пока мужчина не выровнялся, и нагнувшись к нему, сказал на ухо, — ты лишь гнойная язва, которую пора вырезать. Тип резко ударил, но промахнулся, так как Эйден вовремя отшатнулся. Не раз приходилось иметь дело с подобными, и не важно, пьяные они или нет. Всегда был один исход. Он жив — они нет. Ещё пару ударов последовали в пустоту, и следующий снова получил мерзавец, ощущая на себе гнев уже разъяренного парня. Теперь уже треск точно последовал с челюсти. Мужчина схватился за подбородок рукой. — Сука, — он выдавил, пока Эйден провожал убегающую вдаль девчушку. Дальше уже было незачем драться, только навлечёт на себя неприятности, да и толку. Это создание что-то корчится на земле, выкрикивая угрозы. Развернулся и ушёл. Рука, правда, болит; крепкий сукин сын. Думалось о многом, что мысли смешивались. Это как беспорядочный сон. «К милым зверушкам на чаепитие ворвались монстры. Шла борьба за самую красивую кружку. Во весь этот водевиль, на скорости влетает волшебник, (из последней прочтенной сказки), верхом на розовой ракете, с большим шприцем вместо посоха». Вот что снилось детям в больнице после очередного укола. Вот и сейчас так: только на сей раз не во сне — что ещё страшнее. Все пережитые дни, недели, а может и месяца перемешивались в один, и сложно выстроить хоть одну логичную цепочку. Эйден просто сидел боком, на небольшом подоконнике в их комнате. Пытаясь отвлечься, он пытался рассматривать множество белых звёзд, что иногда мерцали. Может, грозились упасть; и если честно, он этого ждал. Загадать бы желание: хотя бы раз. Тело устало, а разум наотрез отказывался спать, вот и приходится сидеть, как зомби, игнорируя винегрет в голове. Рука всё ещё побаливает. На костяшках, тонко содранная кожа; видимо от зубов. Может, стоит поговорить об этом с Бари? Точно стоит. Не терпел такого. « — Эйден, Эйден, — звал тонкий, но тихий голосок. — Я занят, — он продолжал выстругать из палки подобие ножа. — Останься со мной, пожалуйста, — она не отставала. — Отстань. — Пожа… Резкий скрип и громкие, тяжелые шаги, прервали девочку. — Эйден, — сквозь слёзы, шепотом повторила она. — Тебе пора домой, пацан, — грубый голос шёл из тёмного угла. Парень лишь кивнул, собирая свои инструменты и кинул усталое «прощай». Он лишь на секунду обернулся, встречаясь взглядом с потухшим, раненым взглядом новой знакомой. Сколько он её знает? Неделю, две? А кажется, что всю жизнь. Ведь раньше, такую потерю, страх и в то же время отрешённость, он видел только в больнице. Дверь закрылась, и он остался один на пороге. Не решался идти домой. Мария была против любого оружия, даже самодельного. Сел на небольшие ступеньки и продолжил выстругать. Какое-то время стояла тишина. Вечерняя прохлада окутывала тело. Пора бы и домой, но он сидит, роняя стружку на пыльную землю. И вроде бы нож уже превратился в кол, но он всё заостряет его. — Ааааааааа, — за дверью истошный крик и последующие удары; сильно, ладонью по щекам. Крик прекратился так же быстро, как и начался; но этого хватило. Подорвался, дёргая за ручку; закрыто. Это не остановило. Плевать на свои и так изуродованные руки. Разбил кулаками окно и влез внутрь, крепко сжимая деревяшку-кол в руке. А тогда ему было всего 12. Взглядом, что воспитали стены одиночной палаты: куда садили, когда буянил. Он смотрел на девчонку. С губы шла кровь, сарафан был порван, оголяя торс. За руку, её крепко держал мужчина. В другой он держал сложенный вдвое ремень». Не думал тогда: вообще не думал. Низкий рост, тощий, изворотливый — это позволило быстро подбежать и, минуя удар ремнём, нанести единственный удар. Помню кровь, что хлестала из грубой раны на его ноге. Помню как острая деревяшка пробивая плоть, упёрлась во что-то твёрдое, и только тогда её отпустил. Помню как девчонка, освободившись от хватки, упала, и словно парализованная лишь тряслась, на окропляющем кровью полу. На следующий день его повесил. Он был её отцом. Он насиловал дочь, после смерти жены, а поговаривали, жены не стало в пятилетнем возрасте девочки. Не знаю уж почему, она решила просить помощи у меня. Возможно, просто я был чужаком, и не стал бы её винить, но чёрт… Я помню. Помню, как стоял с каменным лицом, всю казнь, от приговора, до осуществления. Я не помню его лица, в воспоминаниях, он чёрная тень со смыленной физиономией, но я прекрасно помню чувства, что испытывал тогда. Мария запрещала смотреть, но я, ни на секунду, не отвернулся. Сейчас страшно осознавать, с каким упоением я наблюдал, как хрустит его шея, когда пол виселицы раздвинулся, и он упал. Помню, что он обоссался; возможно даже до падения. Как им всем страшно умирать. Но они ни капли не жалеют о том, что заставляли страдать других, даже самых родных. Первая смерть на моих глазах, ну, то есть первая — которая вызывала положительные эмоции. Смерть не должна радовать, и страшно, что такое имеет место быть. Реалии жизни, от которых уже не убежать.