creative crisis

Холодно. В этот раз осень слишком быстро сдалась зиме, было только начало ноября, а на улице уже вовсю шел снег. Он красиво переливался в воздухе, сверкая, он словно искрился на солнце днём и ночью в свете фонаря, но как только он опадал на землю, то сразу превращался в грязное месиво. Это, как Эрику казалось, отражало его жизнь. До пятнадцати лет этот парень был совершенно другой: яркий, улыбчивый мальчик, с прекрасными манерами и воспитанием, он не походил на своих одногодок, которые слушали рэп и матерились на каждом шагу, которые ни во что не ставили своих родителей. Он же был гордостью своей матери, младший Циммерман делал всё, чтобы она хвалила его, пытался, так сказать, быть удобным ребенком, лишь бы ему уделили хотя бы кроху внимания. И хоть это происходило крайне редко, но в такие моменты он чувствовал, что не зря старается, не зря играет роль идеального, «золотого ребенка», он жил буквально ради недолгих моментов рядом с мамой. Вы не подумайте, мама Эрика была прекрасная женщина, просто она плохо выражала свои чувства, не умела показывать любовь, а возможно и в целом любить, ей не у кого было этому научится, так как сама она никогда ведь не знала, что такое материнская любовь, попала в детдом почти с рождения, пережила такое, о чем даже думать страшно. Но всё о чем она желала, чтобы ее единственный сын не прожил такую же жизнь, как она. Из-за этого сутками пропадала на работе, но зато Эрик был в достатке: сыт, одет, здоров. Как жаль, что она не понимала, что настоящее желание сына это всего капля материнской любви, а не хорошая одежда и подарки. А когда ему было пятнадцать это итак хрупкое счастье разбилось, его мать попала в больницу с инсультом при том, что ей было всего сорок семь, тогда Циммерман и начал падать, как снег: медленно, плавно и неизбежно ожидая падения. Бездна медленно поглощала его. Мама смогла дожить до его совершеннолетия и поступления в институт, но больше ни дня не прожила, скончалась первого сентября, в день посвящения сына в первокурсники. Тогда он сильно себя корил, за то что не остался с ней, а пошел бухать. Тогда, впервые в своей жизни будучи совсем молодым и зелёным юнцом, который только-только вступал во взрослую жизнь, он занялся с кем-то сексом, даже не запомнив, что это был за человек, он долго ещё жалел об этой роковой ночи. Помимо огромной утраты, в виде кончины самого дорогого на свете человека, на него начала давить нехватка денег, стипендия за хорошее обучение была мизерная, а жить как-то дальше надо. То время он вспоминает со стыдом, его можно охарактеризовать всего несколькими словами: беспорядочные половые связи и тонны выкуренных сигарет, тогда его и прозвали «Курильщиком», он бегал курить каждые полчаса, отпрашивался с пар якобы в туалет, отлучался на работе, вместо обеда выкуривал по две сигареты. Преподаватели всё прощали, как и начальник в кафешке, где он был официантом, ведь учился и работал парень отлично. Большая часть его заработанных денег уходила именно на сигареты. Немного успокоился он только после первого года обучения. Трахаться со всеми подряд он перестал, когда завел первые отношения, которые хоть и не продлились долго, но самое главное извлёк, что лучше и намного безопаснее иметь одного партнёра, хоть на неделю-две. При каждой первой встречи, он был вдохновлён своими парнями, думал, ну может быть вот оно, то что мне нужно, каждый раз ошибался. Печататься у Ральфа он начал ещё за год до своего выпуска. Случилось это спонтанно, как и всё в его жизни на самом деле, просто решил отправить один из своих проектов по учебе на конкурс, занял второе место, но именно тогда его и пригласили писателем в этот, не особо известный в те времена, журнал. Что-то просто зацепило Ральфа в его работе, возможно, глубина чувств, показанных в небольшой истории, возможно максимальная открытость автора в этом рассказе. Эрик, тогда ещё совсем, по меркам Ральфа, малый пацан, писал так, как многие взрослые не смогли бы, хоть он и скромно показывал эмоции в жизни, но внутри него бил такой шквал различных чувств. Со своим начальником Циммерман тоже встречался. Три недели, после они решили остаться чисто в рабочих отношениях. Однако и этих трёх недель ему хватило, чтобы немного понять мальчишку, так как, по правде говоря, Ральф, на то время, стал единственным, кому Курильщик раскрылся чуть больше. После выпуска он стал в редакции штатным сотрудником, начав печататься под своим псевдонимом. Ни один выпуск после этого не обходился без хотя бы одного его рассказа.

***

Странные отношения с Черным начинали пугать, они не были парой, но и друзьями их назвать было сложно. Впервые за столько лет он встретил того, кто не казался ему обычной «конфетой», поэтому не хотел торопиться завоевать статус «парня». Для начала надо «проверить почву». Они часто гуляли вместе, ходили в кафешки с чертовски не вкусным кофе, катались по ночам на качелях, но ничего большего, увы, не происходило, это Чёрного настораживало, так как он понимал какие виды имеет на него писатель, ему казалось нелогичным его поведение, но в тоже время именно это давало надежду на что-то серьезное. Эрик боялся открыться. Боялся того какой любопытный его собеседник, как стремительно он пытается залезть в его душу. Вечерами, после долгих совместных прогулок Эрик, оставшись наедине с собой выходил из себя, его тревожило всё, что происходит между ними. Половина его немногочисленной посуды за те моменты была разбита, из-за тревоги руки тряслись. Черный был единственной слабостью, которую он себе позволил, единственный человек, которого он впустил в свою жизнь. В остальном оставаясь всё тем же холодным, расчётливым, он каждый раз удивлялся, как эта кроха, которую он себе позволил, его выводила из равновесия. Как-то, будучи не в самом вменяемом состоянии, тревога опять заполнила каждую клеточку его тела, Курильщик позвонил ему и позвал к себе, чего прежде никогда не делал, тот был всего раз в его доме, когда приезжал за рубашкой. — Я уж думал, что ты решил меня избегать. Уже полмесяца не виделись. — Слабо улыбаясь он произнес это так, будто безумно был счастлив этому приглашению на «чай», понимая, что сегодня они не дойдут даже до кухни. Он это чувствует. — Я больше не могу. — Он посмотрел убито, его фрустрированные желания сейчас пытались возыметь верх. — Прошу, просто поцелуй меня, не задавай вопросов. Эрик в самом деле не был любителем поцелуев, как и писал во многих своих историях, но именно сейчас, в эту самую секунду, единственное, что могло спасти его это всего лишь короткое соприкосновение губами. Просьба, словно, и не удивила человека перед ним, на него смотрели так, будто все его желания, как и сам он, были, как открытая книга. Снисходительная улыбка, что-то на подобии: «долго же ты тянул» и вот они сплетаются в поцелуе, впервые для Курильщика не приторном, как надоевшая конфета, а солёном, от его собственных слез, от слез бессилия. Как же он устал от этих чувств, всепоглощающих, требующих слишком многого от такого замкнутого человека. — Какой же ты всё-таки милый, как жаль, что мне нужно уходить. — О том, что ему нужно уйти, он понял по одному брошенному взгляду после поцелуй. «Он должен всё хорошо обдумать» — пронеслось в головах обоих. Поцеловав его в лоб напоследок, он покинул дом, в котором перестала летать атмосфера одиночества. Тем вечером привычное спокойствие вновь вернулось писателю, после такого короткого, но объясняющего всё поцелуя, он ходил словно под успокоительными. Тем же вечером Черным был написан второй портрет Эрика, весь в слезах он получился прекрасен. Это была первая искренняя эмоция на лице писателя, которую он увидел, главной целью теперь стала улыбка, не усмешка, не ухмылка, которые так часто мелькали на худом, изящном и вечно уставшем лике, а настоящая улыбка счастья.

«Если ты мне улыбнёшься, всего один раз улыбнёшься, я ради тебя сверну горы и повергну всех, кто стоит на пути твоему счастью, нашему счастью»