Букет на память

Джон Робертс долго и методично душил в себе привязанность к человечеству. Всегда держался в стороне, концентрировался на работе так, словно ничего больше не существовало. Старательно закрывал сердце, безжалостно разрывал связи, убеждал себя, что люди ничего не значат. Лишь мимолетные искры в его жизни. И лучше, чтобы для них он был и того меньшим. Но когда Йоке решительно отказывается оставить семью ради поездки к непрошенному пациенту, в Джоне что-то надламывается. С отчаянием выкрикнутое «нет», резкий поворот и открытый взгляд действуют на Робертса как удар наотмашь. Все доводы разума откинуты назад этой яростью, перемешанной со страхом. Впервые за многие годы Джон чувствует, как привыкшее равномерно биться сердце ускоряется, как горло сдавливает до невозможности заговорить. Как злосчастный фиброзно-мышечный орган пропускает удар, когда Йоке склоняется к разбуженному сценой Бруно. Мальчик ищет у мамы защиты от страшного дяди, а тот едва справляется, чтобы не выдать перемены в себе. Йоке нежно целует сына напоследок, мимолетно улыбается отцу, будто пытается молча успокоить его волнение. Ян ван дер Люссе лишь на секунду задерживает на дочери обеспокоенный взгляд, прежде чем увести внука. Еле взявший себя в руки Джон понимает: убеждать бесполезно. Не поедет. Хоть под угрозой увольнения. В глубине сознания, родом из позабытых времен, в нем просыпается что-то древнее, отвергнутое как иррациональное. Царапает завистью. В пух и прах разбивает планы оставаться отрешенным наблюдателем. За чередой веков Джон и забыл, что такое семья. Йоке боится собственной смелости. В одну секунду ей кажется, что хоть на расстрел веди, она будет стоять на своем — а в следующую сердце ухает вниз, когда доктор просит приглядеть за пациентами в его отсутствие. Еще мгновение назад она упрямо смотрела ему в глаза — и теперь не знает, куда спрятаться от его взгляда. В тот вечер для нее нет ничего важнее семьи, а весь следующий день без Джона она работает не покладая рук. Лишь поздно вечером, когда пациенты засыпают, позволяет себе небольшой отдых в кабинете. Она думала, что давно смирилась со всем, что было. Что никакие ошибки прошлого не поколеблют ее волю, решимость жить ради отца и Бруно. Что если бы у нее был выбор, пройти через то же самое или все исправить, она бы, не задумываясь, пережила это еще раз. Но отчего-то призраки прошлого, затаившиеся в темных углах, заставляют нутро сжиматься от стыда. До дрожи, до крови на закусанной губе. До всплывшего в памяти лица доктора Робертса. Йоке в бессилии закрывает глаза. Позволяет себе минуту слабости, от которой убегала годами. Впервые за это время ей не все равно, что о ней думает другой. Голос разума отказывает Джону, едва госпожа Вермайрен принимается оскорблять Йоке. Выдрессированное самообладание складывает лапки, когда из уст старухи хлещет злое «шлюха». Слава богу, Теодора успевает заговорить раньше. Пока она разыгрывает драму с обещаниями кары небесной, Робертс переводит взгляд на Йоке. Она молчит, прямая, как струна. Пропускает мимо все потуги карги задеть ее. Готовая стерпеть что угодно, лишь бы найти сына. Уже потом, в уюте гостиной, Джон под шум болтовни за чаем невольно задается вопросом: сколько выпало на ее долю за любовь не к тому? Коварнейшая из человеческих слабостей. Одних возносит до вершин, других давит как букашек. Доводит то до просветления, то до сумасшествия. Казалось бы, что за неразумное решение — пойти на связь с женатым, растить внебрачного ребенка. Но вместо того, чтобы даже не думать о чужом адюльтере, Джон ловит себя на том, что восхищается Йоке. Как она стойко переносит последствия, как ставит счастье близких выше себя. С какой самоотдачей живет для них и трудится в больнице. С этой мыслью он еще легко мирится: для него это то же самое, что восхищаться концертами Чайковского или слогом Гёте. Просто диковинная грань человеческой натуры. Но то, что подкидывает подсознание во сне, поражает его — впервые за минувший век. Йоке не заслуживает этой ноши. Она рождена для безусловного счастья. Для предрассветной ласки, сладкого трепета под прикосновением родных рук. Долгих поцелуев, изучающих тело касаний мягких губ, смятых в блаженстве простыней. Резких вздохов, бесстыдной дрожи, сводящего с ума прилива крови. Для прогулок по луговой росе босиком под первыми лучами дня. Беззаботного смеха, полевых цветов, приносящих удовольствие хлопот. Для жизни во всей ее полноте и бьющей через край энергии. Для объятий, в которых она почувствует себя защищенной от невзгод. Щекотки от прикосновений к ушку, когда захочется вдохнуть запах ее волос — солнечный аромат ромашки. На следующий день Джон строг и сосредоточен как никогда. По его бесстрастному лицу и не поймешь, каких трудов ему стоит не вспоминать этот сон. Только Томас знает, отчего старый друг слегка не в себе. Заметив его мимолетную ухмылку перед уходом, Робертс на секунду допускает, что он готов не то нарушить все давние соглашения, не то подписаться на новую кабалу. Лишь бы она была в порядке. Когда доктор Робертс приходит убедиться, что с Бруно точно все хорошо, Йоке радушно принимает его. Она не уверена, что осмотр необходим, но позволяет Джону пройти к мальчику. В памяти всплывает картина, как пригревшийся на руках Бруно размеренно сопит, уткнувшись в плечо Джону. Словно и не коснулась его история с похищением. Тревога дня осталась позади, уступив место умиротворению и радости от мысли: все обошлось, он рядом. Йоке резко одергивает себя. Как смеет она думать о подобном. Госсенса было мало? Прошло то время, когда она могла пойти на поводу своих желаний. Теперь главный мужчина в ее жизни — Бруно. Йоке переводит взгляд с Джона на Бруно и подбадривающе улыбается сыну. Она не даст себе наступить на те же грабли. Спустившись на кухню, Йоке заваривает чай с бергамотом на две чашки. Пришедший следом Джон перехватывает предназначенную ему. Спрашивает Йоке о ее самочувствии. Она отвечает чуть отрешенно, по всем правилам хорошего тона. Разве что боится взглянуть на собеседника. Ей кажется, что внимательные черные глаза Джона видят ее насквозь. Что он уже обо всем догадался, и лишь из вежливости интересуется ее делами. Она готова бить себя по рукам каждый раз, когда кажется, что незнакомая ей теплота в низком голосе Робертса — это что-то да значит для нее. Йоке как утопающий за соломинку хватается за мысль о том, что даже при всех лучших обстоятельствах, даже поверь она, что это возможно, ничего не получится: Бруно не примет посторонних. Эта решимость рассыпается в прах, когда Бруно вбегает на кухню и задерживает взгляд широко распахнутых глаз на Джоне. Мальчик встает на стул, вытаскивает из свежего букета на столе ромашку — и со всей детской серьезностью протягивает доктору. Джон хранит ромашку в ежедневнике. Бывает, в редком перерыве он раскрывает страницы и подолгу смотрит на давно уже иссохший цветок. Среди удушливого запаха лекарств и кислого — крови, среди агонии и смерти будто снова чувствует ее аромат. Выхватывает из памяти родную улыбку и веснушки на покатых плечах. Молчаливого мальчика, доверительно сжимающего его ладонь. Посиделки на кухне, парок над кружкой чая. Немецкого солдата с голосом соловья, американского журналиста с неуемными шутками, его звонкую коллегу. Первый раз за сотни лет, когда он позволил себе привязаться к людям. Короткий год дома в разгар Первой мировой войны. Заслышав, как его зовет медсестра, Робертс закрывает ежедневник и выходит из кабинета. Пациент на пятой койке в критическом состоянии. Идет к концу 1942 год. Человечество все никак не угомонится.