Твой сказочно-волшебный мир

Чонгук, с мартышкой Оки на левом плече, движется вдоль рыночных прилавков, скользя косым взглядом по их содержимому. Суета базара окружила его со всех сторон: слева усатый полный мужчина средних лет низким баритоном приветствует покупателя, заинтересованного в его пирогах, незаметно вытирая руки о когда-то белый фартук; справа румяная женщина с длинными волосами, заплетенными в толстую косу, рассказывает о своих ярких платках, расшитых различными орнаментами, молодой паре с набитыми корзинками спелых фруктов; а спереди, на городской площади, размахивая пышными красно-оранжевыми юбками, пляшут девицы и юноши-омежки, легко сцепляясь руками, кружась, ярко улыбаясь во время танца и собирая толпы восхищенных горожан. В глазах рябит от количества оранжевого цвета, коим был украшен город в честь дня рождения принца, ставшего сегодня совершеннолетним. На каждый его день рождения в окнах домов зажигаются оранжевые огни, а в полночь люди выходят на площадь и хором поздравляют принца, в эту минуту наблюдающего за этим с балкона своей спальни. Много раз Чонгук представлял себя на его месте и каждый раз лишь от одной мысли о том, что его имя будет выкрикивать тысяча преданных подданных, по телу пробегали мурашки. Наверняка для Его Высочества этот миг абсолютно ничего не значит, а вот Чонгук был бы готов отдать все, лишь бы услышать, как его имя скандируют люди на площади. Легко лавируя между людьми, Чонгук незаметно стягивает с прилавка спелое наливное яблоко и, непринужденно протерев его о ткань одежды, с наслаждением надкусывает спелую кожицу, оставшись незамеченным. Сладкий сок растекается на языке, и Чонгук автоматически облизывает нижнюю губу, в том же темпе направляясь к площади. Оки легонько тянет альфу за волосы, выпрашивая лакомство для себя тоже, и Чонгук послушно протягивает обезьянке почти целое яблоко. Вокруг звучит музыка духовых инструментов в перемешку со струнными, сплетаясь с шумом рыночных разговоров и детской игрой на балконе чьего-то дома на главной площади. Вскоре Чон приближается к заветному прилавку, у которого толпилось с десяток народа, чье внимание привлекли блестящие украшения, красовавшиеся на шелковом полотне деревянной стойки. Иностранный купец, высокий альфа, с хитрым прищуром и фирменной улыбкой торговца наблюдал за каждым обладателем разинутого рта и рук, которые так и жаждят прикоснуться к драгоценностям, которые наверняка стоят куда больше того, что могут позволить себе простые люди. Чонгук тихо усмехается и метает скорый взгляд в сторону стражников, одетых в привычную ярко-синюю форму, выделяющуюся из оранжевых тонов города, и со скучающим, но цепким взглядом, наблюдающих за происходящим вокруг. Юноша поправляет оранжевый платок на лице и, отдав команду Оки, плавно сворачивает к палатке с навесом в бело-голубую полоску. Перед глазами сверкают в свете закатного солнца камни всех цветов радуги. Чонгук жадным взглядом цепляется за каждое, разглядывая и синий лазурит, и розовый кварц, однако золотая статуэтка в центре стойки привлекла к себе внимание Чона почти мгновенно. Золотой ангел с протянутыми к небу руками, красиво переплетенными между собой, стоит на подставке, которой касаются величавые серебряные крылья, кое-где украшенные переливающимися брильянтами. Голову ангела украшает рубиновый венок, а глаза горят изумрудом. Чонгук не мог оторвать взгляда от драгоценной вещицы, которой ему не просто хотелось обладать. Ему теперь это было жизненно необходимо. За спиной купца мелькает чья-то крошечная тень, а затем, со звонким визгом, Оки накидывается на лысую сверкающую голову торговца, бешено крича и выпучивая свои большие глаза. Горожане испуганно отшатнулись от палатки, а Чонгук в этот момент незаметно стянул с прилавка статуэтку и смахнул ее в мешок, отстав от остальной толпы буквально на пару секунд. Пока торговец панически отгонял от себя обезьянку, альфа подал ей знак, громко присвистнув, и незаметно улизнул из толпы людей, которая, воспользовавшись тем же моментом, стала хватать со стойки первое, что попадалось на глаза. — Стража! Куда смотрит стража?! Держите воров! — с сильным акцентом завопил за спиной разъяренный купец, и Чонгук слегка ускорил шаг. Совсем скоро за ним бросятся в догонку, и от этого огонек азарта в сердце разгорается бурным пламенем. — Аладдин! — громкий зов знакомого голоса послужил знаком, и Чонгук в ту же секунду бросился в бег. Заслышав за собой топот тяжелых шагов, Чон резко сворачивает за угол ближайшего дома. Женщина с тремя детьми от неожиданности прижимается к каменной стене, провожая осуждающим взглядом воришку и пятерых стражников, хорошо отстающих от длинноного юноши. Статуэтка оказалась тяжелее, чем Чонгук предполагал, поэтому сумка с грузом больно билась о бедро при каждом шаге, но счастливая улыбка не сползала с его лица, Чон этой боли словно не замечал, окрыленный чувством скорой победы. Никому еще не удавалось поймать альфу, которому даже прозвище дали подобающее — «Аладдин», молодой вор с помощницей-обезьянкой из детской сказки, лучший друг каждого горожанина, не связанного с торговлей, и злейший враг любого, кто хоть раз пытался что-то продать. Через сотню метров альфу настигал тупик, поэтому, пользуясь двадцатисекундным отрывом, Чонгук подпрыгнул, зацепился за карниз крыши и подтянулся, оказавшись еще в большем выигрыше. Стражникам с тяжеленной униформой сюда так просто не забраться. Через пару мгновений они Чонгука настигают, а тот с улыбкой отсалютовает им двумя пальцами от виска и вновь переходит на бег, только уже по черепичным крышам домов. Однако толком перевести дух альфе не дали. Другая группа стражи все же попала на крышу и загнала Чонгука в тупик. — Вот ты и попался, Аладдин, — вперед выходит командир стражи — Чон Хосок, высокий альфа, с волосами цвета меди. На груди у него красуется серебряным вышитый на форме герб страны, а на плечах — золотые парадные погоны. Ястребиные глаза устремлены на вора и похищенную статуэтку, выпирающую через ткань сумки на его плече. — Перестань уже бегать и сдайся. Оки на плече Чонгука издала какой-то жалобный звук, легонько сжав шею альфу сзади. Испугалась. Чон осторожно попятился назад, осматриваясь, ища пути отступления и одновременно говоря: — Командир, ну мы ведь все понимаем, что вот так глупо я вам не сдамся. — Отдай статуэтку, Аладдин. Ты даже не представляешь, сколько она стоит… — Я-то? — усмехается Чонгук, а затем украдкой улавливает движение за спинами стражников. Оки резко дергает головой в ту же сторону; хватка на шее ослабевает. — В таком случае ловить вам меня еще всю жизнь, любимые стражи правопорядка. Удачи в вашем нелегком труде. Хосок напряженно играет желваками на лице, ожидая от Чонгука чего угодно в эту секунду. Его уловки он уже все наизусть выучил, все известный Аладдин куда более предсказуем, чем кажется. Стражники за спиной альфы выстроились непроходимой стеной, которая начала прессовать воришку к концу крыши. Сзади что-то с жутким грохотом падает, и все одновременно поворачивают головы к источнику звука, а Чонгук в это время дергается и соскакивает с крыши на землю. Распахивается окно, и Чон ловко проникает через него в дом, уже слыша ругательства и проклятья от Хосока сверху. — Он где-то внизу, ловите его, пока не убежал далеко, ну же! — кричит разгневанный Хосок, и буквально через секунду с крыши соскальзывает несколько человек, сразу ринувшихся на поиски. — Ты как всегда вовремя, Намджун, — с яркой, дружелюбной улыбкой благодарит друга Чонгук, оперевшись спиной о стену. — Однажды добегаешься, Чонгук, — устало выдыхает Намджун, запустив пятерню в смоляные волосы. — Когда это случится, отметь красным цветом в календаре. Будет за что пить за решеткой. — Боже мой, — смеется Ким, наблюдая за тем, как младший снимает с себя черную жилетку, накинутую поверх белой рубашки, запачкавшейся в пыли. — Показывай. — Мы продадим это за бешенные деньги иностранцам, — возбужденно заговорил альфа, поставив мешок с краденной статуэткой на стол. Оки, готовясь к тому, что хозяин вот-вот извлечет сверкающую драгоценность, засуетилась вокруг альф, издавая негромкие звуки. — Они будут драться между собой за эту статуэтку, а мы обеспечим себя мясом на два, а то и три месяца вперед. Золотой ангел, усыпанный сияющими брильянтами, в тесной, затхлой комнатушке с немытыми окнами и метровыми слоями пыли на всех поверхностях выглядел чуждо и даже как-то неуместно. Но его неописуемая красота и изящность затмила собой все недочеты старого дома, заставив альф и Оки на какой-то миг затаить дыхание. — Очуметь… — выдохнул Намджун, прочертив пальцем невидимую дорожку от головы до стоп ангела. — Какая красота. — Даже продавать жалко, скажи? — Я не верю, что это ручная работа. Такое невозможно сделать руками. — Слышал, что этот торговец славится тем, что весь его товар сделан магией фейри. И каждый что-то значит. Ангел с поднятыми вверх руками, — задумчиво тянет Чонгук, не отрывая взгляда от статуэтки, — что это может означать? — Ты ее спер, для тебя она ничего обозначать не может, — усмехается старший, пихнув альфу в плечо. Чонгук улыбается, и мысль тут же вылетает из головы. — Нужно поскорее ее продать. Пойдем, покупателей в порту сейчас полно, может, к вечеру уже будем выпивать за твою удачу в дядином баре. — Это был вызов? — задает вопрос Чон, подхватывая обезьянку. Намджун многозначительно дергает бровями и открывает скрипучую дверь, через которую в дом тут же врывается столб ярого дневного света. — Да я найду покупателя за пару часов! — кричит ему в спину Чонгук, выходя следом.

* * *

— Опять?! — эхо от звонкого крика разнеслось по просторнейшему залу королевского дворца, отражаясь от его стен и оглушая стоящего на одном колене пред Его Высочеством Хосока. Королева, женщина сорока четырех лет, с густыми каштановыми волосами, аккуратно уложенными в пучок и убранными золотой заколкой, стояла у панорамного окна, на стекле которого местами вырисовывались цветные узоры. Алые шторы были собраны и закреплены по бокам, впуская в зал яркие солнечные лучи, что попадали на два рядом стоящих королевских трона и отбрасывали тень на светлый мраморный пол. Роскошное платье ярко-желтого цвета с широким белым воротником шуршало по полу от каждого шага ее ног, обутых в такого же цвета туфли, но стук каблуков был заглушен звонким голосом: — Королевская стража не может поймать уличного воришку который год! — с насмешкой воскликнула Королева, развернувшись к командиру. — И на этот раз он облапошил вас на празднике моего сына, прямо у вас перед носом! Так мало того, ограбил иностранного торговца, которому я теперь должна выплачивать ущерб! Командир Чон, если так будет продолжаться, мне придется снять вас с должности. Это просто возмутительно! — Я прошу Вас, Ваша Светлость, — начал Хосок, склонив голову, — дайте мне еще один шанс. Я сам до смерти мечтаю поймать Аладдина и упечь его за решетку. Но никто не знает его лица, а значит, что стражники не смогут поймать его… — Они обязаны! — рявкнула Королева, перебив альфу. — Королевская старжа должна быть защитником для каждого подданного, даже дворового пса! А вы не можете расправиться с каким-то мальчишкой, который не первый год водит всех за нос! Хосок гневно стиснул челюсть и сжал свободную руку в кулак, устремив разъяренный взгляд в пол. Каждый раз, когда Королева яростно осыпает его унижениями и обвиняет во всем случившемся, Чону хочется не просто посадить Аладдина, ему хочется перекрошить ему все косточки или свернуть шею, чтобы он с лихвой поплатился за все, что пришлось вынести Хосоку. — Я убирала не один десяток отважных командиров с твоей должности, Хосок, — устало проговорила женщина, усевшись на трон. — Взяла тебя, опираясь на слухи о твоей ловкости и целеустремленности, но с каждый разом разочаровываюсь в тебе все больше и больше. — Моя Королева, — твердо начал альфа, — я клянусь Вам, что поймаю Аладдина и его шайку во что бы то ни стало. Даже ценой собственной жизни я посажу гада за решетку до конца его дней. — Я все еще рассчитываю на твое благоразумие, командир. Свободен. Хосок, не поднимая головы, поднялся с колена, поклонился Королеве и торопливо покинул зал приема. Ненависть к Аладдину бурлила внутри, разъедая все остатки благоразумия, которые Чон старался сохранить до последнего. Шагая по пустым коридорам дворца, Хосок мечтал очутиться в полном одиночестве зала тренировок, чтобы вылить всю ярость на самодельных врагах из мешков, забитых соломой. Аладдин, обыкновенный вор, каждый раз втаптывает его в грязь, а при встрече всегда смеется ему прямо в лицо, словно командир стражи для него какое-то развлечение, не представляющее абсолютно никакой угрозы. Однажды наступит день, когда Хосок будет смотреть в его глаза через металлические прутья решетки, день, когда вся сумасшедшая беготня и постоянное напряжение в его жизни исчезнет, сменившись рутиной обыкновенного стражника, выполняющего свои ежедневные обязанности. Чон жаждет наступления момента, когда звонкое имя Аладдина больше не будет упоминаться абсолютно нигде, а самого вора забудут, словно страшный сон. Этот день Хосок определенно сможет назвать лучшим днем в своей жизни. Распахнув тяжелые двери тренировочного зала, альфа по пути снимает с себя рабочую униформу, чтобы быстрее переодеться в удобную одежду и приступить к тренировке. Физическая нагрузка всегда помогала ему расслабиться в стрессовой ситуации, перенаправить эмоции в другое русло, которое не создаст ему проблем из-за вспышек гнева. Сейчас командиру проблемы вообще не нужны; в момент, когда на кону собственная репутация и дальнейшее будущее, падать в глазах королевской семьи хочется меньше всего. Чон встает напротив подвешенного к деревянной балке мешка, забитого соломой, и коротко разминает шею и плечи. Ему доставляет особое удовольствие представлять вместо двух криво нарисованных черточек-глаз и полудуге в виде губ лицо Аладдина, искаженного гримасой боли и сожаления. Слышать его хриплый голос, который молит о пощаде. От каждого удара балка поскрипывает, а мешок слегка отшатывается назад, из-за чего для нового удара альфе приходится искать более удобную позицию. Из-за сильной увлеченности Хосок не заметил приоткрывшейся двери и проникнувшего в зал юношу, который, облокотившись спиной о холодную, каменную стену, безучастно наблюдал за разгоряченным альфой, колотящего глупо улыбающийся мешок. — Командир, — зовет голос, когда Хосок слегка сбавляет темп. Чон слышит, но не отвечает, лишь отстраняется от груши, учащенно дыша, а затем стягивает с рукояти полотенце, вытирая им пот с шеи и лица. — Юнги. Не слышал, как ты зашел. Давно тут? — альфа разворачивается к омеге в лавандовых одеждах, состоящих из тонких широких штанов и такой же рубашки. Обычная одежда придворных слуг. — Достаточно, чтобы понять, что ты зол, — тот сверкает карими глазами и складывает руки на груди, выжидая момента, когда Чон начнет говорить. Шоколадные волосы поблескивают в тусклом свете восковых свечей, красиво переливаясь золотом. — Аладдин? — Я ненавижу этого гада, — с последним словом следует новый удар по мешку, который отшатывается немного сильнее предыдущих ударов. — Каждый раз из-за него я получаю выговор за всю команду разом. А ведь я даже не могу что-то сделать, понимаешь? Никто не знает, как он выглядит, его лицо видели лишь единицы, и те открывать его личность не намерены. — А ты знаешь тех, кто знаком с ним? — Может быть. — Ясно. — Юнги, я на грани, — говорит Хосок, повернувшись к омеге. — Еще один промах, и меня выгонят. А жизни без этого места я не вижу. — Ты гоняешься за пустотой, — начинает Мин, взглянув на альфу. — Вместо этого перестань бегать и просто не позволяй ему делать то, что он хочет. Расставь повсюду стражников и сам будь на готове. Сейчас он скорее всего надолго заляжет на дно после удачной «охоты», но так у тебя даже больше шансов его поймать. Кто у тебя на уме сейчас? — Никого. Не знаю. Юнги наблюдает за тем, как Хосок подходит к скамейке и садится на нее, хочет сказать что-то еще, но кто-то в коридоре громко зовет его по имени. — Мне нужно идти. — Мы увидимся еще сегодня? — интересуется Хосок, подняв глаза на Мина. — Нет, не думаю. Из-за дня рождения принца дел невпроворот, буду занят до самого утра, — говорит Юнги и открывает дубовую дверь, а Чон устало утыкается лицом в ладони, тяжело вздохнув. Омега смотрит на него через плечо и поджимает губы, почувствовав тяжесть в районе груди. — Хосок. Альфа поднимает на него глаза, а Юнги делает несколько шагов навстречу и мягко целует Чона в сухие губы. — Увидимся завтра вечером, командир, — потрепав Хосока по густым, черным волосам, тепло говорит Мин, а у альфы на губах расцветает влюбленная полуулыбка. Этот омега может вытащить его из самых мрачных уголков сознания, в которые его так упорно стараются завести собственные мысли. Дубовая дверь захлопывается за Юнги с сухим скрежетом, а Хосок снова возвращается к тренировкам.

* * *

На сцене небольшого бара «У Кэтрин» под задорную громкую музыку, исходящую от музыкальных инструментов с музыкантами в углу, пляшет полненький румяный мужичок с кружкой пива, вечно выплескивающимся на деревянный пол сцены. Неизвестно, какая по счету это кружка, но это и не важно, потому что из толпы таких же нетрезвых, но счастливых людей он никак не выделяется. Ото всюду слышен смех, громкие разговоры и звонкие чоканья толстого стекла, сопровождаемые многообещающими тостами. Намджун ненадолго куда-то отошел, оставив Чонгука в компании знакомых мелких воришек, которые, напившись еще до начала этого праздника, шутили про какого-то соседа Томаса, уронившего кастрюлю с похлебкой на голову своего сына, прощавшегося с будущей невестой. Хохотали так, что их наверняка слышали не только все гости бара, но и проходящие мимо горожане. Чонгук бы тоже посмеялся, но мыслями он был далеко отсюда, в своем мире фантазий, где у них с Намджуном полно денег, они ни в чем не нуждаются и каждый день ужинают так плотно, что потом желание что-либо есть отпадает на ближайшие полгода, однако следующим же вечером они снова набивают животы до отвала. Кто-то привлекает всеобщее внимание, позвонив в колокольчик, стоящий на барной стойке. Вскочив на стол, Намджун вытягивается во весь рост с кружкой пива, прочищает горло и говорит: — Сегодня мы все собрались здесь не просто пропить все пиво в этом баре, если вы еще помните об этом, — начал Ким, быстро пробежавшись глазами по знакомым лицам, — сегодня мы празднуем очередную победу Чон Чонгука, более известного как Аладдин в наших кругах, за самый удачный «улов» в этом году. Который, внимание, принес нам… четыреста золотых! Услышанную сумму народ сопроводил восторженным свистом и громкими аплодисментами. Этого действительно хватит на то, чтобы запастись провизией на несколько месяцев вперед. Чонгук, заметив сигнализирующий взгляд Намджуна в свою сторону, поднялся с места, оставив Оки на стуле, и, приблизившись к другу, ловко заскочил на тот же стол, закинув руку ему за шею. Взяв новую кружку пива из рук старшего, Чонгук торжественно произнес: — Пусть стражники и королевская семья нас ненавидят, но так просто хозяев улиц они не вытеснят. За нашу очередную побегу, господа! Толпа взорвалась восторженными воплями; из каждого угла стали слышны стуки стекла пивных кружек и поддерживающие возгласы каких-то молодых ребят в углу, которых тут же поддержали и остальные. Намджун пихнул Чонгука в плечо, кивнув в сторону выхода, и Чонгук спрыгнул вслед за ним со стола, следуя за широкой спиной друга. Снаружи дул теплый ветерок, треплющий волосы и одежду, а небо всплошь было усеяно яркими звездами. Приглушенные голоса разрезали тишину спящего переулка, однако жаловаться никто и не думал: жильцы этот шум и создавали. Намджун обошел дом и поднялся по лестнице на второй, жилой, этаж, а Чонгук молча следовал за ним. — Хорошо поработал, Аладдин, — выдохнул старший, плюхнувшись на кровать, когда младший альфа захлопнул за собой дверь. В окно пробивался бледный свет луны, отбрасывающий тень стоящей на подоконнике вазочки с фруктами Оки. Обезьянка забралась в комнату через это же окошко и, выбрав себе спелое яблоко, села с ним у распахнутых ставен и стала смотреть на темное ночное небо. — Теперь можешь жить как нормальный человек месяц-другой. — Как нормальный человек… — грустно усмехнулся Чонгук, сев на эту же кровать и сложив ноги по-турецки. — Я так не умею, Джун. Нет-нет, а подворовывать придется. Как минимум у Оки закончатся яблоки. Заслышав свое имя, обезьянка повернулась в сторону альф, но, осознав, что ее не звали, отвернулась обратно. — Как же бабушка Ли? Она тебя очень любит, ты только попроси ее, и она тебе все свои яблоки отдаст, еще и пообедать предложит остаться. — Не могу я так. Мне платить нечем, а ее эти яблоки только и кормят. Я не настолько бессовестный. — И все же у тебя не только руки самые ловкие, но еще и самое большое и доброе сердце среди нас всех, Гук, — хрипло смеется Намджун, прикрыв глаза. — А представь, если мы однажды продадим что-то такое, что озолотит нас на всю жизнь? Будем жить в свое доме, а не на чердаке бара, перестанем быть главными врагами для всех, заживем чудесной жизнью… — Но ведь так не будет. — Почему? — Потому что это невозможно, Чонгук, — говорит Намджун, подперев голову ладонью. — Мы были, есть и всегда будем ворами, а значит останемся врагами королевской семьи. Чтобы избавиться от этого ярлыка, нужно как минимум стереть всем память, а это, увы, за гранью фантастики. — Боже, да что за глупости! — вспылил Чонгук, вскочив с места. — Нам ведь нужно как-то выживать! У нас нет ни семьи, ни земли, мы не можем ничего выращивать и продавать! Почему тогда нас так ненавидят? Мы просто пытаемся выжить. Будь у меня родители, я бы никогда не стал воровать… — Чонгук, — зовет старший, — такова жизнь. В ней всегда будет несправедливость, всегда будут козлы отпущения, коими на данный момент мы и являемся. И как это у тебя нет семьи? Я для тебя кто тогда? — Намджун, ты понял, что я про родителей. Ты мне как брат, но родительская забота это совсем другое. — Другое, — соглашается Намджун и ложится на спину, сцепляя руки под головой в замок. — Но нам нужно держаться друг за друга. Только так и выживем. Чонгук подходит к окну и упирается ладонями в деревянный подоконник, выкрашенный в оранжевый цвет. Вообще, если осмотреться в их с Намджуном комнате днем, то можно заметить множество различных диковинок на стенах, которые младший альфа притащил домой еще в детстве; Намджун тогда не решился их продать, поэтому просто оставил на память. Это были первые ворованные вещи Чона: подделка уменьшенной версии картины заграничного художника и несколько мелких украшений. Не самое лучшее воспоминание, конечно, но для старшего они как детские рисунки, которые послужили первыми шагами во взрослую жизнь. — А помнишь, как мы впервые встретились? — выдает Чонгук, погрузившись в воспоминания. Его губ касается теплая улыбка, а глаза застилает туман ностальгии по беззаботному детству. — Конечно. Мне было четырнадцать, когда я нашел тебя, потерянного четырехлетнего мальчонку, на базаре, — задумчиво произнес Ким, мысленно возвращаясь в день знакомства. — Дядя тогда пришел за овощами для рагу, а я отстал и увидел испуганного альфочку с красными заплаканными глазенками. Ты выглядел так потерянно, что я не смог не подойти. — Если бы ты не подошел тогда, кто знает, что бы со мной было сегодня. Девятнадцать лет назад крошечный Чонгук впервые ступил в эту комнату, впервые увидел стены своего будущего дома, где ему предстояло прожить долгие годы жизни вместе с Намджуном, его самым родным по духу человеком. — Ну, лично я бы точно сохранил свои сбережения, если бы тогда прошел мимо. Чтобы тебя хоть как-то занять, пришлось покупать обезьянку, а она стоила совсем не дешево. — Она уже давно отблагодарила тебя за это, Джун, — говорит Чонгук, любяще почесав Оки за ушком. — Если бы не она, мы бы умерли с голоду. — И со скуки, — добавил старший, на что получил радостную усмешку. — Точно. Повисла тишина. Альфы с головой ушли в омут воспоминаний о том дне, когда жизнь свела две одинокие души, которые по сей день живут под одной крышей как самые настоящие кровные братья. Чонгук не может представить совей жизни без Намджуна, а тот — без него. Они понимают друг друга без слов, могут красноречиво молчать в присутствии друг друга, а затем резко и одновременно с чего-то засмеяться, может, даже без причины. Если бы истинные были возможны среди альф, Чонгук бы точно назвал Намджуна своей судьбой, однако, пока что, он для него лишь родственная душа. — Ладно, Аладдин, — прозевал старший, поудобнее устраиваясь в кровати, — доброй ночи. — Доброй ночи, Джун, — ответил Чонгук, а за окном небо стало разряжаться взрывами разноцветных огней.

* * *

Впервые за долгое время утро для Чонгука по-настоящему доброе. В окно пробиваются ранние лучи восходящего солнца, снаружи щебечут птицы, а снизу понемногу начинает просыпаться город: собираются лавки, торговцы раскладывают товары на стойки, ожидая прилив новых покупателей. Последний раз Чонгук просыпался вместе с солнцем три или четыре месяца назад, когда последний раз удачно сходил на «охоту». Оки, заметив пробуждения хозяина, тот час перепрыгнула с подоконника на его кровать и стала вопрошающе крутить головой, смотря Чону в глаза. — Я уже встал, мандаринка, — охрипшим ото сна голосом отвечает на ее немой вопрос Чонгук, почесав обезьянку за ушком, — сейчас пойдем завтракать. Лестница под ногами тихонько поскрипывает, когда Чон с Оки на плече спускается вниз на завтрак, который Намджун, наверняка, давно уже начал готовить. Это одна из его особенностей — страстная любовь к кулинарии с самого утра, которая юному альфе только на руку. — Доброе утро, — приветствует Чонгук друга, разносящего тарелки по столикам, и нескольких не очень хорошо, но знакомых посетителей. Оки перемещается с чонгукова плеча на барную стойку, ближе к Намджуну, который, заметив обезьянку, тут же пододвигает к ней заранее подготовленный овощной салат. — Что на завтрак? — Доброе, — бросает занятой старший, не общая на него внимания, — для начала помоги мне, а потом завтракать сядешь. Подсоби с тарелками, я пока доготовлю. — А что с дядюшкой Чо? — Приболел. Сегодня не будет работать, так что дел невпроворот. Не вздумай слинять сегодня больше, чем на час, понял? — от угрожающего тона старшего у альфы пропало несуществующие желание проводить весь день где-то вне дома, поэтому он молча кивает и принимается за работу, пока Оки довольно жует свой салат.

* * *

Выйти из таверны Чонгуку удалось ближе к обеду, когда солнце уже беспощадно выжигало городские улицы, а торговцы пряталась в тени балдахинов собственных палаток, обмахиваясь подвернувшейся под руку газетой. Прогуливаясь по узким улочкам, Чон насвистывал под нос незамысловатую мелодию, автоматически осматривая содержимое прилавков. Красть он ничего не собирался, но дурацкие привычки воришки не желают брать передышек в его постоянной деятельности, так и подталкивая альфу к тому, чтобы стащить колье из поддельного малахита с прилавка пожилого беты. Те же улицы, по которым Чонгук разгуливал как Аладдин вчера, теперь выглядят совсем иначе. С домов понемногу начинают снимать украшения, музыка не льется из каждого угла, а товарные полки уже наполовину пусты. Город словно опустел после минувшего праздника, который каждый подданный праздновал искренне, от всего сердца поздравляя принца. Чонгук приближается к месту вчерашнего грабежа. Теперь здесь стоит палатка уже другого купца, торгующего восточными сладостями. Альфа с черными устами и густой бровью сидит, вальяжно раскинувшись на стуле и читая газету, терпеливо ожидая покупателей, которых днем на рынке почти не бывает из-за жары в это время года. Чон сжимает руку в кулак, с трудом удерживая себя от желания попробовать необычную сладость очередным из своих фирменных путей. Внезапно среди толпы брюнет замечает знакомую светловолосую макушку, склонившуюся над одним из овощных прилавков. Девушка-омега, одетая в легкое бежево-голубое платье, с густой блондинистой косой, покоившейся на правом плече, держала в левой руке помидор и обсуждала что-то с торговцем, а в правой, на сгибе локтя, у нее весела полупустая плетеная корзинка. — Мишель! — зовет Чонгук, вытянув над головой руку, дабы привлечь внимание омеги. Та, услышав свое имя, поворачивает голову к юноше и, заметив знакомое лицо, тепло улыбается при виде Чонгука. — Давно не видела тебя в роли обыкновенного парня, — говорит девушка, когда они сели за столик в таверне. Намджун угостил их фруктовым салатом, который Мишель сейчас невольно ковыряла шпажкой. — Забегался совсем. А ты что делала на рынке? Тебя тут тоже встретишь нечасто. — После вчерашнего пиршества во дворце продуктов — кот наплакал. Пришлось идти на рынок. — Вам же обычно прямо на кухню продукты доставляют. — Обычно — да, но мы предупреждать об этом должны, а тут для нас самих все неожиданно вышло. Повара не рассчитали. — Ясно. — А ты как сам? — девушка переводит взгляд на Чонгука, стягивая губами кусочек яблока со шпажки. — Слышала, что вчера было? — интересуется альфа, на что получает утвердительный кивок. — Вот так и живу. Ничего не меняется. — Завидую я тебе, Чон. Чонгук вопросительно выгибает бровь. — Ты такой свободный. Делаешь что хочешь, говоришь что хочешь, живешь как хочешь… а я всю жизнь прожила, помогая во всем принцу и следуя его прихотям. Иду — куда он идет, говорю — что ему нужно слышать… достало это. — Зато за тобой не открыта охота, и есть хоть какая-то надежда на будущее. А я навсегда останусь врагом народа с этим ярлыком карманника и грабителя. — Здесь ты тоже прав. — Чонгук! — шикнул подлетевший к столику Намджун, сверкнув в сторону младшего недобрым огоньком в глазах. — Я сказал: чтоб не отрывался от работы больше, чем на час, а тебя уже два за стойкой нет! Извини, Мишель, что отрываю, но этот… — Ничего, я понимаю. Мне тоже бежать нужно. Увидимся. Да? — Мишель поднялась из-за стола и со скрытой надеждой посмотрела на юношу, который через минуту грозит быть избитым другом. — Да, обязательно, — бросает в ответ тот, оттаскиваемый к рабочему месту Кимом. — Я тебя найду! Омега улыбается и качает головой, направляясь к выходу из таверны.

* * *

К вечеру таверна наполняется музыкой. Чонгук, уже обезумивший от полного рабочего дня, носится от одного стола к другому, принимая и отдавая заказы веселым гостям. Намджун удалился, бросив Чона один на один с толпой посетителей, поэтому альфа вынужден был выполнять работу сразу за двоих. Среди знакомых лиц часто попадались и чужие, которые не входят в узкий круг «уличной семьи» воришек, где-то даже виднелись королевские служащие, проводящие свой редкий выходной за стенами замка. Аладдина всегда пытались поймать, но каждая попытка завершалась неудачей, ибо многие даже не подозревали, что единственный бар в городе, где выпивал каждый горожанин, принадлежит его семье. — Гук, справляешься? — слышится за спиной запыхавшийся голос старшего альфы, впопыхах надевающего рабочий фартук. — Физически — вполне, но внутри я уже и сам не прочь пропустить пару рюмок рома. — Иди. Я закончу. — Значит, могу выпить? — с энтузиазмом спрашивает младший, снимая униформу. — Естественно, но только за свой счет. Чонгук втягивает воздух через зубы, придумывая что бы такого съязвить в ответ, но, оставшись без идей, замолкает, провожая взглядом широкую спину друга. Освободившись на остаток вечера, альфа проходит за барную стойку и наливает себе ром, мысленно обещая Джуну расплатиться за него немного позже. Выходит из таверны и поднимается на второй этаж, оставшись снаружи и облокотившись на деревянные перилла. Вечером вид из их дома потрясающий: по левую сторону ютятся маленькие одноэтажные жилые домики, во многих из которых уже горит свет, а по правую раскидывается сам город, жители которого по вечерам сворачивают палатки и разбредаются по домам. Солнце почти уже село, оставив после себя лишь яркую оранжевую полоску света на горизонте. Солнце — слабое место Чонгука. Оно, как золото, только недосягаемое и далекое, его нельзя коснуться или украсть, можно лишь смотреть и мечтать о подобной драгоценности, которая горит так же ярко и ослепительно. Глотнув рома из бокала, альфа издает блаженный звук и наслаждается разливающимся жаром в горле. За дверью слышатся тихие шорохи и звуки, издаваемые Оки. Почувствовав близость хозяина, она приоткрыла дверь и просунула в щель мохнатую макушку, уставившись пучеглазыми глазками на Чонгука: знает, что без разрешения хозяина выходить из комнаты нельзя, могут заметить. — Я скоро приду, мандаринка, посиди еще немного в комнате, — теплым тоном просит тот, смотря на свою мартышку с любящей улыбкой. Оки для него как дочка или самая верная подруга, которая знает каждое движение и слово хозяина наперед. Одаренная невероятным интеллектом, она завоевала доверие Чонгука после первой же «охоты», заставив того видеть в ней не просто домашнюю зверушку, а настоящего напарника. Серая макушка исчезает, и дверь следом за ней закрывается, поэтому Чонгук вдыхает полной грудью чистый вечерний воздух и вновь опирается локтями о перилла. Из таверны выходят два охранника, переместившиеся на место под лестницей, чтобы покурить. Они долго болтают о чем-то своем, и Чонгук, допив залпом ром, уже собирается уходить, как до его слуха долетают слова одного из стражников, завоевавшие его внимание. — Слышал слухи об открытии придворного мага? — Нет. Что-то интересное? — Я слышал, что он открыл портал. В другой мир, представляешь? Значит, он все же не сумасшедший? — Как по мне, бред это все. Слух могли пустить и слуги, которые его недолюбливают, и его ученик, который уже давно мечтает о смерти старикана. Ты сам-то видел? — Нет, но мне кажется, Королева не стала бы усиливать охрану у входа в его подземелье просто так. — Усилила охрану? — Да. Завтра меня лично переводят в замок. Будешь чахнуть у ворот с Адамом. Дальнейший разговор Чонгук уже не слушал. Королева усилила охрану у подземелья из-за него, Аладдина, зная о скорости распространения слухов среди крестьян. И до него они дошли одним из первых от самих служителей дворца, как бы иронично все это не выглядело. Портал в другой мир… единственный во всем свете, и он может стать Чонгука, если только тот немного напряжется и рискнет. Азарт вспыхнул в юном сердце ярким пламенем, грозя сжечь его изнутри. Чонгук обязан рассказать обо всем Намджуну.

* * *

Последний гость покидает таверну ровно в десять вечера, и Намджун остается один в помещении, пропахшим пивом и мясными закусками. Схватившись за швабру, Ким окунает ее в ведро с мыльной водой и принимается драить досчатый пол к приходу особого гостя. Сердце от волнения учащенно барабанит в грудную клетку, грозя пробиться сквозь кости и выскочить из груди. И так каждое воскресенье. Намджун успевает прибраться к тому часу, как раздается стук. Ким поправляет одежду и волосы, встряхивает плечами и подходит к двери. На пороге стоит омега почти того же роста, что и он. Одетый в шелковую темно-синюю накидку, капюшон которой скрывал белоснежные пряди густых волнистых волос, юноша ожидал альфу у порога, сверкая голубыми глазами из-за упавшей на лоб челки и ласковой улыбкой, оголяющей ряд жемчужных зубов. — Сокджин, — на выдохе произносит Намджун, позабыв о том, что гостя стоило пригласить войти. Кремовая рубашка, заправленная в высокие брюки и идеально сидящие на стройном теле, не остались без внимания цепких черных глаз, так же, как и все остальное в принце. Намджун как всегда очарован и видом, и ароматом меда и роз своего омеги. — Я ждал. С этими словами альфа притягивает принца за хрупкую талию и целует в мягкие губы, вместе с ним заходя в таверну. Руки Сокджина скользят вверх по крепкой шее и замирают у лица, путаются в каштановых волосах. Намджун ждал этого поцелуя целую неделю, а теперь попросту не хочет отпускать тело, которое от тоски жмется все ближе к альфе, окрыленного любовью. — Я тоже. Очень, — слегка отстранившись, шепчет омега в самые губы. У Намджуна даже кончики пальцев дрожат от этого голоса. Брюнет закусывает нижнюю губу и смотрит в озерца-глаза, в которых каждый раз тонет как в первый и выбираться из них нет абсолютно никакого желания. — Что делал все это время? — интересуется Намджун, когда пара уже сидит за заранее подготовленным столиком в компании вина и на быструю руку приготовленного ужина. — Ничего особого, — отвечает принц, перекатывая в тарелке помидорку черри. — Посещал больницы и детские дома, вместе с семьей ездил на ужин в Ельзормор. Скукота. В отличии от вас. — Ты про кражу Аладдина? — Да. Матушка в ярости, — театрально закатывает глаза Сокджин, посмеиваясь и хрустя долькой сельдерея. — Приносим свои извинения, просто есть уже становится не на что. Таверна нуждается в ремонте, а посетители — в продуктах, и все требует денег. И это действительно вынуждает альф идти на кражу, а младшего буквально жить воровством. Намджуну даже приходилось насильно бороться с «зависимостью» младшего, что какое-то время крал просто ради удовольствия абсолютно ненужные вещи. — И как Чонгук все это проворачивает? Он ведь так молод. Его не могут поймать даже королевские стражники. Командир уже места себе не находит от ярости, рвет и мечет, — смеется Сокджин, обхватывая фужер тонкими бледными пальцами в сверкающих кольцах. — Он для нас самый драгоценный. Без Гука мы бы давно уже загнулись. — Не хочешь рассказать ему о нас? — Не думаю, что он еще готов, — Намджун по привычке зажевывает нижнюю губу, придя к неприятной для разговора теме. От Чонгука у него никогда не было никаких секретов, как и у того от него, однако эту тайну Ким предпочитает держать под замком. Объяснения тому, почему кареглазый альфа не может знать их маленький с принцем секрет, Джун еще не придумал, но что-то внутри него подсказывает, что Чонгуку пока рано об этом говорить. — Но я скажу ему, обязательно. — Он уже взрослый парень, Джун. Не думаю, что он будет протестовать. В конце концов, не можешь же ты вечно принадлежать ему одному, — улыбается светловолосый омега, опираясь щекой о ладонь. Намджун заражается теплой улыбкой принца и накрывает его руку своей, что та теряется под широкой ладонью альфы. Намджуну нравится ощущать себя сильным рядом с Сокджином, эта разница между ними позволяет Киму чувствовать себя защитником и рыцарем, достойным руки и сердца прекрасного голубоглазого принца, сидящего сейчас с ним на шатком деревянном стуле в пропахшей крестьянскими людьми таверне, а не в роскошной беседке у озера с лебедями рядом с царевичем другого королевства. Двери резко распахиваются, заставляя обоих подскочить от неожиданности. Чонгук влетает в таверну с возмущенными криками о том, почему старшего так долго нет, но, встретившись с ошеломленными глазами гостя, застывает прямо в дверях. — Гук, я все объясню, — панически начинает Намджун, вскочив на ноги. — Ваше… принц, — мямлит альфа, не сводя взгляда с омеги, у которого глаза скачут с одного альфы на другого. — Что здесь… — Это выглядит дико, но послушай, ладно? — пытается обратить на себя внимание младшего Ким, приблизившись к брюнету. — Я, пожалуй, пойду, — неуверенно говорит принц, поднимаясь с места. Встретившись с вымученным взглядом самого старшего, Сокджин сжимает руку в кулак, желая тому удачи, и, попрощавшись с все еще пребывающим в шоке Аладдином, покидает таверну, накинув на голову капюшон своей накидки. — С каких пор ты… с принцем, — произносит Чонгук, указывая пальцем на дверь. — Давно? Почему я ничего не знал? Как это вообще понимать? — Чонгук, он мой омега, — Намджун словно сбрасывает гору с плеч, когда, наконец, говорит об этом Чонгуку. — Истинный. Мне кажется. — Что? С чего ты это взял вообще? Он принц, Намджун, открой глаза! А если королевская семья через него пытается на нас выйти? Мы могли попасть под подозрение, да запросто! — Нет, Чонгук, это исключено! Он не такой как ее Высочество. — Ты спятил, черт возьми, — едва ли не рычит младший, прожигая в альфе дыру взглядом. — Это ничем хорошим не кончится, в особенности для нас. Как давно вы вместе? — Полгода, — отвечает Намджун, сжав челюсти. Нет, все же Чонгук еще не был готов к такой правде. — Боже, — выдыхает тот, отвернувшись от друга. — И полгода я… Господи. — Он никому ничего не скажет. — Он знает обо мне? — пропустив слова альфы мимо ушей, спрашивает Чон, наполовину повернув голову к Киму. — Да. — Да тебе видимо совсем башку вскружило, дружище, — шипит тот. От ярости жилы на шее альфы вздулись, а челюсти сжались настолько, что Намджун видел, как тот играет желваками на лице. — Почему я должен оправдываться перед тобой? — усмехнулся старший. — Это моя жизнь, и если мне повезло встретить истинного, это не значит, что весь твой мир на этом разрушится. — Мой мир? Или мир всей нашей семьи? Ты думал хоть о ком-то кроме себя, когда начал это все? — перешел на крик Чонгук, больше не в силах удерживать внутреннего монстра. — Нет, не думал, — уже спокойно отвечает Ким, смягчившись во взгляде. — Чонгук, я полюбил его, а в этот момент сложно думать о чем-то другом, понимаешь? Мне тридцать три, я не так молод как ты, так что времени задумываться о чем-то или ком-то другом у меня не было. Пойми меня. Чон толкает язык за щеку, не сводя колкого взгляда карих глаз с друга, но ураган в нем понемногу начал затихать после слов Джуна. — Он младше тебя на пятнадцать лет. — Я знаю, и мне безумно стыдно от этого. — А еще, он принц, а ты — вор. — Я знаю. Чонгук тяжело вздыхает и падает на самый ближайший к нему стул, до сих пор не сводя взгляда с напряженного друга, который словно ждет от него разрешения любить того, на кого даже смотреть прямым взглядом не имеет права. — И ты уверен в нем? — спрашивает Чонгук, уже смирившись с недавним открытием. — Настолько, что готов поклясться собственной головой. — Хорошо. Если он провинится, сам залезешь на эшафот. Со своей веревкой. — Идет. Какое-то время оба молча смотрят друг другу в глаза, а затем заходятся в заразительном хохоте, вытиснившим все оставшиеся негативные ноты напряженного диалога. Как бы сильно Намджун не провинился, Чонгук все равно всегда его прощает, на лучшего друга сложно злиться слишком долго. — Извини, но мне нужно выпить. За твой счет, естественно, — с лукавой полуулыбкой объявляет Чон, спрыгнув со стула. — На трезвую голову я об этом говорить не собираюсь. — Ты не злишься? Все нормально? — Не нормально. Ты встречаешься с принцем, — наливая пиво в две кружки, подчеркивает темноволосый. — Чем он тебя так зацепил? — Я не знаю. Это сложно описать, — с этими словами губы растянулись в мечтательной улыбке. — Но он такой невероятный, Гук. Его запах, губы, глаза — все сводит с ума. Джин временами дикий, необузданный, как я каких-то десять лет назад, и это так мне нравится. Он — это я в молодости. — Стой, «Джин»? — переспрашивает Чонгук, с глухим стуком ставя кружки с пивом на стол. — Так ты называешь человека, который одним движением пальца может лишить тебя головы? — Чонгук, ну перестань уже, — стонет Намджун, шутливо пихая друга в плечо кулаком. — Я серьезно это все. — Ладно, продолжай. Я слушаю, — отхлебывая пива, говорит Чон, оперевшись локтями о стол. — Как вы познакомились? — А, это, — усмехается альфа, обхватывая кружку. — Помнишь был день, когда люди могли прийти к королеве и обсудить с ней экономические проблемы? — Чонгук кивает, — В тот день Сокджин был вместе с ней, сидел рядом. Мы пересеклись взглядами и так и застыли. Ни он, ни я ни слова не могли вымолвить, просто долго смотрели друг другу в глаза, пока Ее Высочество не вернула обоих в реальность. У меня тогда словно что-то щелкнуло в груди, никогда не забуду этого момента. Вот в тот миг я и понял, что значит полюбить с первого взгляда, — Намджун делает паузу, делая глоток золотого напитка из кружки, а после снова продолжает: — Потом Джин поймал меня в коридоре, всунул в руку кусочек бумаги с местом встречи и исчез. Вот тогда и началось. — И каково это? — задает вопрос младший, внимательно наблюдая за Кимом. Намджун непонимающе сводит брови к переносице и слегка наклоняет голову к плечу. — Любить. — Я не смогу описать так, чтобы ты понял. Любовь нельзя понять, ее можно только почувствовать. Но скажу одно: когда ощущаешь, что кто-то доверяет тебе настолько, что готов отдать тебе собственную жизнь — горы свернешь лишь бы это доверие не нарушить. Чонгук затихает, и на сердце отчего-то становится паршиво. У Намджуна есть все что ему нужно: свой дом, любимый омега, который питает к нему взаимные чувства, стабильная работа, приносящая какой-никакой доход. Пройдет время, и он начнет отдаляться от младшего, начнет жить другой жизнью, о которой мечтает уже не первый год. «С годами устаешь бегать, Гук. Вырастешь — поймешь», — каждый раз говорит он, когда Чонгук заводит какой-то серьезный для него разговор. Чонгук тоже хотел бы любить кого-то, чтобы его любили в ответ, но с его репутацией и повадками это с каждым днем становится все менее реально. Намджун — все, что есть у альфы, и терять это «все» он до трясучки боится. — Ну ты чего взгрустнул-то, а? — подбадривает его Ким, легонько встряхнув за предплечье. — Я тебя все равно вниманием не обделю, Гук. Мы с тобой друг другу как братья. Помнишь, о чем ты говорил вчера? Свой дом, чудесная жизнь — все у нас будет. Чонгука словно разрядом тока прошибает, когда Намджун говорит про дом. Он тут же оживает и смотрит загоревшимися глазами на друга, что тот аж слегка теряется от такой резкой перемены в настроении. — У меня к тебе разговор, — твердо начинает Чон, сглотнув слюну. — Насчет этого самого дома и чудесной жизни. Намджун выпрямляется в спине и настраивается на серьезный диалог, заинтересованно взглянув на брюнета. — Сейчас, пожалуйста, выслушай меня внимательно и не перебивай, это очень важно, — начинает Чонгук, на секунду закусив нижнюю губу. — Я слышал от королевских стражников, что придворный маг создал нечто, что может открывать вход в другой мир. Намджун мгновенно напрягается, сразу улавливая нить разговора и то, к чему младший ведет. — Он единственный в нашей стране, да что там в стране, во всем нашем мире один! — альфа неосознанно повышает голос, будучи слишком вовлеченным в собственные фантазии. — Если мы его выкрадем, и его удастся продать… — Нет, — не дав Чону договорить, отрезает Джун, резко встав из-за стола и принявшись убирать кружки. — Что? — спрашивает ошеломленный Чонгук, проследив за другом круглыми глазами. — Намджун, ты даже не дал мне договорить. — Я все понял и дал свой ответ: нет. — Почему «нет»? Джун, это же несметное богатство! Не понимаешь? — кареглазый следует за Кимом до мойки, где тот шумно включает воду и принимается вымывать кружки слишком резкими движениями. — Я справлюсь внутри сам, мне только нужна помощь со стражей и… — Чонгук, я сказал: нет! — гремит в небольшой кухне грозный голос старшего. Чон мгновенно звереет, сжимая челюсти и играя желваками на лице. Этот ответ звучит постоянно, когда младший пытается сделать что-то для их большой уличной семьи. Каждый раз, когда альфа предлагает план, который вытащил бы их из этой ямы вечного скитания от стражи и угрозы заточения в сырой темнице, Ким отвечает одинаково, что совсем не радует Чонгука. — Это может всех нас вытащить, — шипит он, едва удерживаясь от того, чтобы перейти на крик. — Все смогли бы осуществить свои мечты с помощью полученных денег, а ты своим отказом рушишь их несчастные жизни. — Чонгук, я делаю это для твоего же блага, — стальным тоном отвечает тот, смерив друга ледяным взглядом. — Если ты этого не понимаешь, значит пора повзрослеть и вылезти, наконец, из своих дурацкий фантазий о сказочной жизни! Тебе двадцать три года, пора уже понять, что мы не в сказке о «Золушке», где все наши проблемы решились бы взмахом волшебной палочки. Если тебя поймают, то отрубят голову за измену своему королевству или покушению на частную собственность и тайны королевской семьи, а если все же удастся выкрасть это нечто, то ты никому это не продашь, поскольку эту вещь сразу объявят как украденную и тебя при попытке ее кому-то всучить все равно поймают, а там и всех остальных! А потом все, конец сказочки, уяснил? Чонгук слушал Намджуна не перебивая, но ком злости в груди нарастал с каждым словом. Ноздри от гнева раздувались как у быка, а кулаки с челюстями сжались настолько, что альфа едва их чувствовал. Все как всегда, он другого и не ожидал, пусть и надеялся на благоразумность старшего. Намджун все же никогда не думал ни о ком кроме себя, Чонгук ошибался на его счет. — Для моего же блага? Вылезти из своих дурацких фантазий? — Чонгук сам свой голос не узнает, надвигается на друга как цунами, но тот с места не двигается, выдерживая взгляд младшего, в котором языки пламени пляшут вместе со всеми его необузданными монстрами. — Да я ни разу в жизни ничего нереального не придумывал. Я лишь ставил цель, к которой мне необходимо было прийти, а ты каждый раз мне мешал. Я далеко уже не ребенок, дружище, протри глаза и, будь так любезен, не мешай мне помогать семье. Я и без тебя все сделаю. Вылив на Намджуна весь яд, который прожигал его изнутри с каждым словом взрослого альфы, Чонгук разворачивается и тяжелыми шагами направляется к выходу из таверны. — Если ты попытаешься, я… — пригрожает ему вслед Ким, однако конец в голову так и не пришел, оставив угрозу незавершенной. Чонгук на это лишь недобро ухмыльнулся и молча вышел из здания, оставив Кима один на один с бурей эмоций и мыслей в голове. Намджун впервые видит младшего таким. — Не смей этого делать, ты понял меня?! — пытается он, но слова так и не долетают до слуха Аладдина, ослепленного злостью и верой.

* * *

Через несколько часов, когда эмоциональная буря между альфами утихает, Намджун поднимается наверх. Какое-то время неуверенно мнется у входа перед тем, как распахнуть скрипучую дверь и переступить порог дома, в котором находился Чонгук. Намджун отчего-то чувствует вину перед юношей, хотя внутренний голос и подсказывает ему, что его вины здесь нет. Да, накричал почем зря, но ведь не спроста. Чон действительно нес ахинею, которая в его сознании была завуалирована под правду, всерьез думая об ее осуществлении, что могло навлечь беду на всю уличную семью. Чонгук всегда старается помочь, потому и приходится прибегать к краже, но временами его порывы бывают опасны как бомба замедленного действия. То же самое происходило и сейчас, однако после таких разговоров альфа всегда успокаивается, обдумывает все слова старшего и примиряется с ними, но то, что происходило с ним сегодня, по-настоящему напугало и застало Намджуна врасплох. Ким аккуратно стучит в дверь, опасаясь разбудить младшего, если тот заснул, и просовывает голову в щель приоткрытой двери. Тот лежал в собственной постели, до ушей завернутый в одеяло, из-под котрого выглядывала лишь каштановая макушка, освещаемая светом луны из распахнутого окна, а рядом, свернувшись калачиком, посапывала Оки, не отреагировав на появление альфы. Даже ночью продолжала стоять жуткая жара, а младший все равно в одеяло как в кокон завернулся. Капризный ребенок. — Чонгук, спишь? — шепотом зовет старший, закрывая за собой дверь. Ожидаемо не получив ответа, Ким проходит к своей кровати и садится на ее край, устремив взгляд на спину Чона. — Прости за то… что накричал там, внизу. Я не хотел так бурно реагировать, просто, сам же знаешь, как я беспокоюсь за тебя. Не будь идея такой опасной и рискованной, я бы конечно согласился и помог тебе ее провернуть, как, например, это было с торговцем. Но дело в том, что он не король, Гук. Он не сможет лишить тебя головы, если ты его разозлишь, а вот королева — да. Я люблю тебя, ты ведь знаешь. Намджун старается добиться хоть како-то реакции от младшего подобными признаниями, зная, что тот не спит, но очередная попытка оканчивается провалом. — Поэтому и стараюсь беречь от подобных затей. И да, ты прав, ты уже не ребенок. Ты очень вырос, Чонгук, я даже моргнуть не успел, как ты стал настоящим альфой, на которого смотрят все омеги. Я не получал столько внимания от них, когда был в твоем возрасте, даже завидно как-то, — хрипло смеется Ким, не сводя добрых глаз с брата. Все равно молчит. — Ну ладно, раз уж ты не настроен на разговор, то завтра обсудим это, хорошо? Доброй ночи, Чонгук. Чон сглатывает ком в горле, едва удерживая себя от ответа на каждый намджунов вопрос или фразу, на которую младшему есть что сказать. Конечно Чонгук знает о братской любви друга к нему, но желание доказать тому, что он уже не наивный ребенок, не дает покоя. Брюнет хочет, чтобы старший смотрел на него с гордостью, а не с тревогой, чтобы обсуждал с ним важные вопросы, а не только стратегию следующей кражи. Альфа слышит, как скрипят пружины матраса соседней кровати, шуршащее одеяло и вздох Джуна, легшего спать с грузом вины в серце. Чонгук и сам ее чувствует очень хорошо, она плотно засела в уголках сознания и все шепчет о том, что тот поступил неправильно, что нужно прямо сейчас начать разговор и извиниться, пока старший не заснул. Но кареглазый уже твердо решил, что от этой цели он на этот раз не отступится так просто, уж слишком много всего стоит на кону. Конечно он, Аладдин, сможет найти способ как продать эту вещицу и скрыться незаметно, увести за собой всю семью и навсегда исчезнуть из этого города и жизней всех горожан. Он все сможет. Брюнет перемещает взгляд на спящую рядом любимицу и тихо движет рукой к грубой шерстке, чтобы коснуться меха за ушком. На ласку Оки реагирует мгновенно: переворачивается на спину и смотрит своими ласковыми большими, зелеными глазами на хозяина, точно понимает все его переживания и старается морально поддержать. Чонгук дергает уголком губ в нежной полуулыбке и смотрит на то, как мартышка обхватывает лапами его указательный палец, снова прикрывая глаза.Ему нужно лишь дождаться, пока старший заснет, а потом приступать к выполнению своего плана.

* * *

Ночью поднялся сильный ветер, воем блуждающий на мелких улицах, проносящийся по домам людей, в сладком забвении сна не подозревающих об урагане. Через пару часов солнце начнет подниматься к зените, сменяя луну, но черные грозовые тучи, собравшиеся в небе, едва ли пропустят это зрелище к человеческому взору. Чонгук в это время готовится к выходу. Черный платок, натянутый на нос, скрывает половину лица, открывая лишь горящие карие глаза, что этой ночью увидят то, что под строгой охраной таится в подземелье придворного мага. Чонгук подходит к двери и последний раз оглядывается назад, на спящих друга и обезьянку, которые не услышали пробуждения альфы. Оки только лениво приподняла голову, но Чон нежными поглаживаниями вернул любимицу обратно в сладкий сон, продолжая готовиться к главному событию за всю его жизнь. Дверь тихо скрипнула, и Чон выскользнул из дома, аккуратно закрыв за собой и некоторое время постояв у порога и проверяя, не услышала ли его Оки. Но та, к великой удаче юноши, не встала с теплой постели, и Аладдин двинулся дальше. Тенью мелькая по переулкам города, он легко миновал несколько стражников, лениво обходящих улицы и обсуждающих какую-то чепуху. Чонгук впервые покинул стены дома после комендантского часа, который наступает в одиннадцать часов вечера. Город словно заснул вместе с жителями, что с самого утра наводили суматоху на его улицах, расставляя палатки и подготавливая их к новому рабочему дню под палящим солнцем до самого заката. Без них и бегающей туда-сюда ребятни столица словно вымерла, поэтому Чонгук, минуя жилые дома, местами слышал даже чей-то громкий храп, разрезающий эту мертвую тишину. Спустя какое-то время Чон приближается к каменному мосту, ведущему к воротам во дворец. Стража, охраняющая вход, клюет носом: один из них уже дремал, оперевшись спиной о стену, а другой боролся с собственными тяжеленными веками, которые тянуло друг к другу словно магнитом, и дожидался того момента, когда настанет его время провалиться в долгожданный сон, а напарник займет его место. Чонгук готов поспорить, что если он вскарабкается на стену, его и не услышат даже, только второй проблемой становится стража, наблюдающая сверху. Альфа закусывает нижнюю губу, сводит брови к переносице и раздумывает над тем, как ему попасть за стены замка. Юноша решает рискнуть и пользуется самой банальной идеей из всех, что могла прийти в голову известному вору: шевелит ветками дерева, за которыми прячется, привлекая внимание полуспящего стражника, который дергает подбородком и фокусирует взгляд на шелестящем кусте. Молодой альфа чуть старше Чонгука щурит глаза и осторожно ступает к источнику шума, а кареглазому только это и нужно. Когда мужчина приближается достаточно близко к кусту, Чонгук хватает его за шиворот и одним глухим ударом лишает того остатка сознания. Сделав это максимально беззвучно, Чон снимает с альфы одежду и быстро облачается в нее сам. Бросив спящего стражника на земле, юноша выскальзывает из кустов на его место и, не рассчитав скорости и веса защитного снаряжения, задевает плечом стену, из-за чего раздается громкий стук, пробудивший второго охранника. Чонгук тихо шипит, отвернувшись от встрепенувшегося альфы гораздо старше него, и выплевывает негромкое ругательство, искренне надеясь на невнимательность мужчины. — Моя очередь? — хрипит тот, разлепляя заспанные глаза. — Нет, спи еще, — едва слышно отвечает Чонгук, скривив голос. — Ты простудился, Лэн, с голосом у тебя что-то, — зевая, произносит альфа, возвращаясь в более-менее удобную позу для сна. Чонгук мысленно благодарит Бога за подобное стечение обстоятельств. Одно испытание пройдено. Бросив взгляд в сторону стражников наверху, альфа прикусывает нижнюю губу и приоткрывает тяжелые дубовые ворота, которые от взаимодействия с брусчатым полом издали весьма неприятный скрежащий звук. — Лэн? Ты куда собрался? Нельзя покидать пост, — слышится незнакомый голос сверху, и Аладдин ускоряет шаг. — Мне нужно отлить, — первое, что приходит в голову. — Я быстро. С той же стороны слышится тяжелый вздох, и Чонгук во второй раз молча радуется своей победе. Аладдин все так же неуловим и непредсказуем. Перед началом незапланированной «охоты» Чонгук тщательно изучил местонахождение всех комнат во дворце, собирая информацию не один месяц. Девушка, что наивно делилась с ним всей этой информацией, даже не замечая того, что диктует ее злейшему врагу королевской семьи, Мишель, сейчас спокойно спала в комнате для прислуги на самых нижних этажах, куда добраться было проще всего. И сейчас, убедившись, что вышел из зоны видимости стражников, Чонгук держал путь именно туда. Альфа знает, что кровать беловолосой омеги находится у самого окна, что невероятно играет на руку, поэтому быстро и максимально тихо снимает с себя снаряжение и прячет в ближайших кустах. Затем легонько стучится в стекло и, ожидая ответа, спускает черную маску с лица и зачесывает темные волосы назад. В окне появляется помятое лицо какого-то омеги, который от неожиданности распахивает глаза, заметив под окном незнакомого альфу. Чонгук тоже не ожидал увидеть не Мишель, но не растерялся и жестом попросил открыть окно. — Позови Мишель, прошу тебя, — жалостным тоном молит юноша парнишку. — Просто мне есть что сказать ей… У омеги глаза тут же загораются. Он в хитром прищуре их сужает и закусывает пухлую ото сна губу, отвечая альфе короткими кивками, после чего его лицо на миг пропадает из поля видимости. Чонгук нетерпеливо жует нижнюю губу, опасливо озираясь по сторонам. Спустя несколько секунд в окне появляется растрепанная Мишель, с круглыми глазами уставившаяся на друга, встретившего ее с невинной улыбкой. — Какого черта ты… — Тише, — прерывает ее Чонгук, подтягиваясь ближе к ее лицу. Девушка поначалу теряется, не понимая, как реагировать на приближающиеся к ней губы альфы, но когда те минуют ее собственные, возвращает себе самообладание, вслушиваясь в шепот у самого уха. — Помоги мне пробраться в подземелье мага. — Ты спятил? — шипит ошарашенная омега, уставившись зелеными глазами на Чона. — Что ты задумал, дурак? Позади слышится тихий смех парочки омег. Мишель закатывает глаза и шикает на друзей, заставляя тех разойтись по постелям. — Чонгук, я не могу, — повернувшись обратно к альфе, едва различимым шепотом отвечает та. — Меня за это вышвырнут или еще хуже. — Мишель, я прошу. Проси за это что хочешь. — Да не в этом дело, Гук! — беспомощно стонет Мишель, поворачиваясь в профиль. Альфа знает, что выполнение его просьбы может создать невиновной девушке гору проблем, но она является единственный человеком во дворце, способным ему помочь. Если сейчас она ему откажет — Чонгук в огромной беде. — Прошу. Я лишь одним глазком. — Ты так не умеешь, Чонгук, — отрезает блондинка, вернув зеленые глаза на юношу. Тот не разрывает зрительного контакта, долго смотря в чужие глаза и в который раз, но уже мысленно, прося ее о помощи. Слышится крик петуха. Скоро начнут просыпаться королевские служащие. На лице девушки мелькают следы внутренней борьбы с самой собой. Одна из сторон хочет помочь другу, а другая — закрыть на это глаза, не подставляя свою жизнь риску. Чонгук больше не может ждать, времени осталось совсем мало, поэтому он раздасованно дергает верхней губой, а после тянет девушку за подбородок в свою сторону и целует в пухлые персиковые губы. Он знает, что омега влюблена в него уже не первый год, поэтому этот трюк должен безотказно сработать, несмотря на его жестокость и нечестность. Альфе самому от себя мерзко в этот момент, но выбора у него не осталось. После нескольких секунд тягучего поцелуя, в который Чонгук вложил столько нежности, сколько было необходимо, брюнет остраняется, встречаясь с шокированными глазами девушки. — Чонгук, — на выдохе растерянно шепчет та, волчком бегая по карим глазам. — Мишель, я прошу тебя, — делает последнюю попытку альфа, сжимая челюсти. — Хорошо, — обреченно говорит Мишель, отпуская большие грустные глаза. Очаровал давным давно, а обрек сейчас. Подло, низко, отвратительно. — Заходи со стороны черного входа на кухне, я встречу тебя там. Только скорее, через двадцать минут в коридорах будет слишком много людей. — Спасибо, Мишель, — искренне благодарит Чонгук, а в ответ получает печальную короткую улыбку сквозь стекло закрывающегося окна. Альфа снова натягивает черную маску и быстрым шагом торопливо движется в сторону указанной двери. Он знает, где это, но чтобы добраться до кухни нужно миновать еще один пост охраны, что оказывается не так-то сложно, учитывая бдительность охранников и количество зелени у стен дворца. Нужная дверь уже оказывается немного приоткрытой, когда Чон находится рядом, поэтому без особого труда проникает внутрь, где его встречает Мишель. Жестами приказывая юноше шевелиться, та выскальзывает из кухни и бежит настолько быстро, насколько позволяют полы неудобного ночного платья, из которого омега не успела переодеться в обычную одежду служанки. Чонгук ни разу в жизни не бывал в стенах замка. Альфа грезил этим во снах и фантазиях, но никогда не представлял, что окажется здесь вживую. Если бы обстоятельства сложились немного иначе, он бы коснулся каждого камня, каждого гобелена на стенах, детально осмотрел бы каждую мозаику на потолке, но вместо этого он вынужден оббегать все это, не задерживая взгляда даже на люстрах, украшенных сверкающими камнями. Мишель резко останавливается, толкает альфу назад, к стене, и выпрямляется, сложив руки и опустив голову к груди. Вскоре Чонгук и сам слышит причину, по которой омега была вынуждена остановиться: стража шумно двигалась по коридорам дворца, отбрасывая широкие тени на каменные полы и стены. Аладдин сильнее вжимается в стену, скрытую во мраке лишенного освещения угла, и внимательно наблюдает за появившейся охраной. — Чего здесь делаешь? — грубо обращается к омеге басистый голос. — Вышла в уборную, сэр, — тихо отвечает та, не поднимая глаз. Чонгук нервно толкает язык за щеку, став свидетелем подобного общения с омегой-служанкой. — Петуха не слышала? С минуты на минуту вставать надо, — добавляет еще один, не более ласковый голос, что подливает масла в огонь чонгуковой нарастающей ярости. — Быстрее. — Спасибо. Извините, сэр, — после этих слов охранники уходят, а Чон едва сдерживается, чтобы не бросить что-то стоящее им вслед. Но сейчас не время, дерзость не стоит жизни. Мишель оглядывается на альфу и кивает ему в сторону правого коридора, откуда вышла стража, после чего вновь подрывается с места, а Чонгук повторяет за ней. Адреналин в сердце альфы не пропускает страх, ему даже весело в какой-то степени, чего явно не скажешь о девушке. После столкновения с охранниками она даже побледнела, а руки, которые та держала сложенными, мелко подрагивали, что не ускользнуло от цепких глаз Аладдина. Но он ее отблагодарит, обязательно отблагодарит, подруга будет даже счастлива, что помогла Чону. Он не позволит кому-то в этих стенах навредить этой омеге. Снова бесчисленное множество лестниц, коридоров и поворотов, и вот, остается последний — за углом находится дверь, ведущая в подземелье мага, а по бокам от нее, как и ожидалось, стоит пара охранников. — Будь здесь и не издавай ни звука, хорошо? — шепчет Аладдин, повернувшись к омеге. Темно-каштановые волосы растрепаны и блестят в свете одинокого факела над головой также, как и карие глаза, отсвечивающие его пламя. А в зеленых глазах напротив сверкают собравшиеся в уголках кристальные капельки слез, грозящие вот-вот скатиться по от природы пухлым румяным щекам. — Мишель, все будет хорошо. У Аладдина никогда не бывает плохо, — ласково обещает Чонгук, заправив белесую прядь за ухо. Конечно она хочет в это верить, однако не получается, и Мишель лишь сокрушенно кивает, осознавая неизбежность своего наказания. Аладдин поправляет платок на лице и выходит из-за угла, тут же ловя на себе две пары пораженных глаз. — Да-да, знаю, вы в шоке, — театрально начинает альфа, разведя руками. — Я, признаться честно, тоже малость удивлен, но давайте не будем терять время. Чонгук изворачивается, избегая удара в челюсть от стражника, и наносит свой, на миг теряя того равновесия. Другой, помоложе, отойдя от шока, уже торопится к лестнице звать на помощь, что Аладдин улавливает боковым зрением и издает раздраженный рык, рассчитывая примерное время, через которое тот будет уже наверху, где немало вооруженных людей, способных помочь. Оставшийся на сражение альфа прямо сейчас уже поднялся на ноги и схватился за рукоять меча, с лязгов достав его из ножен и направив острием на Чона. — Да ты смельчак, — усмехается тот и идет в наступление. Лезвие каждый раз находится на опасном расстоянии от тела или лица, но Чон всегда умудряется предугадать следующий удар противника и оставаться целым. Хватило двух выпадов, чтобы альфа очутился рядом со стражником. Встав, Чонгук оказывается слишком близко к альфе. — На этом мы и закончим, — Чон грубо хватает мужчину за затылок и с силой прикладывает того к своему колену, от чего тот мешком валится на пол. Тяжело дыша, Аладдин дергает головой в сторону убежавшего парня и подрывается за ним, однако стоит ему завернуть за угол, как видит этого же самого охранника, лежащего на холодном полу лицом вниз, а рядом — напуганную, но гордую собой Мишель с подсвечником в руках, светившуюся яркой и довольной улыбкой. — Ты моя умница, — выдыхает Чонгук, перехватив омежью улыбку. Та в ответ смущенно опускает глаза. — Пойдем сюда, времени у нас не так много, — быстро спохватившись, говорит девушка, обходя альфу и двигаясь в сторону недавнего боя, где до сих пор лежало тело бывшего соперника Чона. Мишель схватилась за ручку, но Чонгук перехватил ее запястье. — Дальше я пойду один. Я безгранично благодарен, Мишель. — Не задерживайся там, — отвечает зеленоглазая, напоследок стиснув широкую ладонь Аладдина. Чонгук проводил ее взглядом, а затем толкнул металлическую дверь, за которой тянулась таинственная крученая лестница в подвал. Сглотнув тяжелый ком в горле, Аладдин двинулся в манящую темноту, в дали которой виднелся крохотный зеленый огонек. Дверь за юношей тихо закрылась, а тот продолжал спускаться к своей цели под эхо собственных шагов. Лестница оказалась не такой глубокой, как брюнет предполагал. Буквально за поворотом его уже ожидал мраморный пол и одинокий камин на противоположной стороне помещения, где горело изумрудное пламя. В центре довольно обширного подвала стоял широкий стол, заваленный различными бумагами, склянками и смесями, но альфа на этом свое внимание ни сколько не заострил. Его привлекло одно — небольшая квадратная форма, прикрытая белой тканью. Чонгук прошелся кончиком языка по засохшей нижней губе и, приблизившись к загадочному предмету, потянул руку к полотну. Взору открылся самый обыкновенный небольшой мешочек, перевязанный атласной лентой и накрытый стеклянной крышкой. Сердце глухо билось в груди, когда Аладдин медленно поднял крышку и отложил ее на свободный уголок стола. Снова сглатывает вязкую слюну и развязывает атласную ленту, заглядывая внутрь мешочка и с огоньком азарта в карих глазах рассматривая его содержимое. На руку выкатываются несколько молочно-белых шарика, похожих на жемчуг, такие же блестящие и маленькие. Аладдин крутит один между пальцев, детально разглядывая одинаковый со всех сторон предмет, ради которого он проделал настолько опасный путь. Спереди распахивается дверь, которую альфа даже не замети, вынуждая того подскочить от неожиданности. Округленные глаза смотрят на возникшего в проеме горбатого старика с длинной седой бородой, который щурился и пытался кого-то в Аладдине разглядеть. Чонгук впервые занервничал, не ожидая того, что маг живет в том же месте, где и работает, и медленными шагами попятился назад, к выходу. — Аладдин! — визжит за спиной громкий юношеский голос, отшвырнувший Чонгука обратно к столу. Чон от оглушающего вопля ученика мага ударяется об элемент мебель бедром и разбивает несколько колб, со звоном разлетевшихся по мраморному полу. Чон стал судорожно осматриваться по сторонам, ища пути отступления, которых не было абсолютно из-за полного отсутствия окон. Аладдин впервые загнан в угол. Сверху доносится шум, по которому несложно догадаться о его источнике. Альфа стискивает челюсти и носится глазами по каменным стенам, даже сквозь весь этот гул слыша сумасшедшее биение своего сердца в груди. Даже оно пытается вырваться и убежать, бросив Чонгука одного на съедение королевским «псам». На лестнице возникает трое стражников, остальная толпа остается позади, но из всех этих лиц Чонгук везде узнает животный оскал Хосока, который смотрит на обреченного Аладдина как голодный волк на бедную овечку. — Ну вот теперь ты точно попался, Аладдин, — рычит командир, делая медленные шаги на Чонгука вместе со всей остальной стражей за его спиной. — Как только наглости хватило тебе, жалкому вору, пробраться во дворец и посягать на то, что принадлежит Королеве, жалкий ублюдок? Чонгук впервые не разбрасывается смелыми фразами в ответ на угрожающие и по-настоящему пугающие в этот момент. Из подвала не выбраться; единственный путь назад перегородил десяток охранников. Альфа вдруг переводит взгляд на переливающийся шарик, все еще зажатый между большим и указательным пацев и снова задумывает невероятно рискованную глупость. — Положи это на место и встань на колени, — цедит Хосок, метая в юношу молнии черными глазами. — Не в этот раз, Хосок. Чонгук замахивается и со всей силы швыряет камушек в пол, надеясь на то, что правильно понял работу волшебного изобретения. Кареглазого окружило пурпурное облачко кислого дыма, заставившее того зажмуриться и зайтись в приступе кашля. Запах выжигал слизистую носа и гортани, проникал сквозь закрытые веки, заполнил собой все внутри Чонгука. Даже на языке чувствовался невыносимый вкус кислоты, от которого Чон всеми силами старался укрыться, сильнее натягивая на лицо платок и кутаясь носом в ткань своей одежды. На секунду раздался оглушительный вой стражников, бросившихся в атаку, но их прикосновений Чонгук не чувствовал. Его неожиданно резко сковала боль куда сильнее, нежели от ударов подготовленных к обороне альф-стражей. Аладдин не смог сдержать дикого болезненного крика; казалось, что кости и мышцы рвутся на части, меняются местами или выползают из тела, оставляя лишь мягкую оболочку из мяса и кожи. Вскоре боль стала настолько невыносимой, что Чонгук потерял сознание. Вкусил запретный плод и окунулся в Ад.