Там нет меня

      Жене хочется разбить телефон об стену. Кинуть, раздробить, лишь бы больше не слышать этих вибраций и звуков, не видеть чужих комментариев и сообщений. Он готов сам разбиться об стену, чтобы это всё закончить. Чтобы не чувствовать этой разъедающей изнутри тревоги и боли. Не просыпаться от кошмаров каждый раз. Но всё, что он сейчас может — это сверлить пиликающий телефон взглядом, лёжа рядом с ним на полу.       Конечно, ажиотаж прошёл. Теперь это не горячая новость. Об этом уже не пишут на первых полосах спортивных изданий, а в Твиттере этот поцелуй — не главная тема дня. Да и просмотры у видео значительно упали за последние несколько дней. И может показаться, что все начинают потихоньку забывать. Но Женя понимает, что это он просто ещё не выходил на улицу. Стоит ему где-нибудь появиться, сходить за хлебом или на тренировку, так тут же набегут журналисты и репортёры. Ведь он и его тренерский штаб до сих пор не дали никаких комментариев на этот счёт.       Честно сказать, Семененко думал, что после такого его тут же исключат из группы, выгонят с позором из фигурного катания, а вдобавок ещё и привлекут к уголовной ответственности. За пропаганду. Но нет. Почти неделю Женя живёт без каких-либо изменений. Не считая того, что его отстранили на время от тренировок. Но у этого была другая сторона — тренера не хотят, чтобы Женьку настигли где-нибудь в тёмном углу комплекса. Или на улице. Они попросили его подождать. И Женя ждёт. Преданно и верно.       Теперь его путь — это ожидание и самобичевание. Он пересматривает то видео каждый день по несколько раз.       Всё пытается понять, что чувствует в этот момент. Обиду за предательство? Да. Страх за собственную жизнь и судьбу? Скорей всего. Лёгкую ненависть к ситуации в стране? Тоже да. Отвращение? Определённо нет. Ему больно, обидно и страшно. Но его не воротит от поступка, который он совершил на трезвую голову. Тот поцелуй с малознакомым парнем, с которым они проболтали весь вечер на какой-то общажной вечеринке, был его собственным желанием. Он целовал с симпатией и надеждой на ещё одну личную встречу. Всё ещё помнит мягкость губ и то, как била по ушам музыка.       Теперь же от этих теплых воспоминаний остался только пепел. Но он не стал отвращением к собственному выбору.       Женя научился понимать себя в лет четырнадцать. К счастью, в то время у него уже был интернет и большие познания в том, что нужно искать. Женя читал, смотрел, возбуждался и чувствовал себя странно. И виновато, когда это всё нашла мама. Но его не ругали, не удалили, не проигнорировали. Тот разговор стал поворотным в его судьбе. Тогда Женя перестал себя бояться, а сейчас может спокойно принять себя. Жаль, что общество не может того же в ответ.       Ещё никогда в своей жизни Семененко не читал столько гневных комментариев. Даже не гневных. Угрожающих. Страшных. Пугающих. Ещё никогда ему не желали так часто сдохнуть где-нибудь в подворотне от СПИДа. Он же ведь заслужил. Он же ведь позор страны, позор фигурного катания. Мир без него будет лучше. А ещё лучше, если он выйдет в окно и желательно прямо сейчас. Женя читает это, зачем-то перечитывает и думает, что может быть...       Женя дергается, когда телефон очередной раз вибрирует. У него уже особый страх этого сигнала.       Когда он поворачивает почти разряженный телефон экраном вверх, то там красуется сообщение от Марка. Но его взгляд почти тут же цепляется за несколько упоминаний в разных социальных сетях. Он, конечно, мог бы отключить функцию, закрыться от всех новостей сразу. Только вот это его особый вид мазохизма.       Единственное, что сейчас радует, это фотография на профиле Марка. Марк, с набитыми щеками китайской лапши, которую они ели после окончания произвольной программы в номере Андрея. У него за щеками острая лапша, но это не мешает его довольной улыбке. Женя вспоминает это время с особым трепетом. За месяц поменялось многое.       «Тюлень, ты там ещё жив??!1!!»       Боже, Марк эмоционален даже в знаках препинания.       Второе сообщение приходит почти тут же.       «Если да, то открывай дверь!!! Иду на вы!»       Почти тут же раздается дверной звонок, а за ним непрекращающийся стук. Кондратюк точно не остановится, пока ему не откроют.       Марк светит ярче мигающей лампочки на площадке, ярче софитов арен, ярче уже спрятавшегося солнца. Он улыбается, болтает про питерские такси и пихает Жене два пакета, что заполнены едой. Точнее один пакет с суши, а второй забит разной мелочью, начиная с маленьких соков и заканчивая сыром-косичкой. Иногда Кондратюк совершенно маленький ребёнок, который балует себя, чем только можно.       Семененко устало сползает по стенке на стул на кухне, пока Марк вихрем носится по маленькой комнатушке, раскладывая всё по схеме, которая хранится только в его голове. Темы разговоров путаются друг с другом, он говорит то о предстоящем кубке, то обо всё том же такси, который его лишние полчаса возил по дворам, потом снова вспоминает про кубок, упоминает ребят из группы, почему-то начинает рассказывать про сериал, который они смотрели с Макаром, а потом снова про фигурное катание. Лучше не искать логики в этом, её там нет.       Но Женя с особым трепетом ловит каждое чужое слово. Потому что для него Марк сейчас как сладкое воспоминание из прошлого. Из того прошлого, когда он знал, что такое улыбка и свободная жизнь, не скованная собственным страхом. Смотрит на почти порхающего Кондратюка и чувствует, как горячие слёзы скользят по коже, капают на собственные ладони. Боль внутри не позволяет нормально дышать.       — И вот мы с Макаром... Женечка? — Марк замирает с пустыми чашками в руках посередине комнаты, когда замечает, как его друг закрывает лицо, пряча истерику. Очередную истерику.       Кондратюк отставляет посуду и тут же падает перед парнем на колени, касаясь его ног и рук. Он слегка наклоняется, отводит ладони от лица, смотрит с таким печальным видом. Как будто ещё немного и сам заплачет.       — П-прости-прости, — шепчет на гране с хрипом Семененко. — Ты приехал, а я... а я...       — Я приехал, потому что знал, что ты в таком состоянии, — мальчишка склоняет голову на бок и мягко вытирает чужие слёзы большими пальцами. А после приподнимается, поддаётся вперёд, обнимая дрожащего Женю. — Ты совсем исхудал, измучил себя... Когда ты в последний раз нормально ел?       Женя мотает головой, не желая отвечать. Марк понимает без слов.       Семененко цепляется за майку на чужих плечах, снова вздрагивая и глотая слёзы, лишь бы не разрыдаться навзрыд. Его сломало по щелчку. Стены внутри рухнули, переломали все рёбра, оставили после себя боль. И обиду. Жуткую, детскую обиду. Словно у него забрали самое дорогое, сломали на его глазах и растоптали. Женя чувствует нутром эту неподдельную эмоцию. Ему хочется кричать, выть, царапаться. Сделать хоть что-нибудь, но избавиться от этого.       — Неужели я настолько заслужил это всё? — крутится в голове одна и та же пластинка. — В мире столько дерьма, а все вокруг видят только этот несчастный поцелуй...       Марк прижимает его к себе, укладывая больную голову себе на плечо, поглаживая по волосам. У него уже затекли колени, но он не посмеет встать, пока Женя не успокоится. В конце концов, ожидал увидеть это. Потому что даже его иногда пугало то, как к этому отнеслись некоторые люди. Не все, ему попадалось несколько поддерживающих комментариев. Но обычно они терялись среди всего того ужаса, что писали в интернете насчёт случившегося.       Проходит ещё минут пять перед тем, как чужие всхлипы затихают. Женька выпрямляется, выглядит ещё более разбитым с опухшими глазами и раскрасневшимся лицом. Но главное, что он больше не плачет. Лишь мелко дрожит, как будто от холода. Только вот в квартире тепло. Марк отводит его на диван, укрывает первым попавшимся пледом и снова убегает на кухню. А возвращается оттуда уже со стаканом воды и найденным обезболивающим.       — Как там твои родные? — тихо спрашивает Кондратюк, присаживаясь рядом.       — В порядке, — отзывается Женя, поджимая губы и смотря куда-то в пустоту. — К счастью, их это не сильно коснулось. По крайне мере, так мне сказала мама.       — Брат?       — Наверное, он не знает, — плечи дёргаются и опускаются. — А если и знает, то мама скорей всего запретила ему об этом со мной говорить. Она вообще очень... спокойно к этому отнеслась. Попросила ничего не читать и больше спать.       — Твоя мама очень мудрая женщина! — с неподдельным восхищением говорит Марк, хватая друга за руку. Он переплетает пальцы, сцепляя ладони в замок, прижимаясь поближе.       У Женьки голова от слёз и мыслей совсем тяжёлая. Он снова роняет её на чужое плечо. Внутри столько эмоций: от стыда за свой сегодняшний внешний вид, до всё той же обиды. Они не становятся тише, с приходом Марка только сильнее топят его во тьме. Но Кондратюк обнимает, шепчет о чём-то абсолютно постороннем, покачивает слегка. Проходит десять минут, двадцать и под натиском тепла чернота с болью отступают, опять уползая в тень и щели души. Ему легче, он может дышать и жизнь уже не кажется адом.       Они всё-таки съедают то, что привёз Кондратюк. В Женю, конечно, после такого мало что лезет, но он пытается, видя, как счастливо глядит Марк. Тот щебечет, как птенчик и Семененко не знает, как выразить свою благодарность. За еду, за разговор. Просто за безмолвную поддержку. Но к счастью парень сам всё видит и только кивает, мол, не стоит, всё нормально.       — Ты кстати про кубок подумай всё же, — просит ещё раз Марк, шнуруя свои ботинки. Женя, опираясь о косяк, только выдыхает шумно. — Ну-ну, я же не прошу прямо сейчас туда бежать. До турнира ещё есть время. Конечно, участие в нём по желанию. Но я очень хочу, чтобы ты был там.       — Зачем? — устало спрашивает парень. — Чтобы меня освистали? Или избили где-нибудь в подворотне? Да и Федерация обещала дать свой комментарий. Мне нужно дождаться этого.       — Я очень надеюсь, что ты будешь с нами, — Кондратюк обнимает, утыкаясь носом в плечо. — Нам же так хорошо было на Олимпиаде! А там будет ещё лучше. Мы тебя в обиду не дадим.       Женя бурчит что-то на подобие «тебя уже ждёт такси», увиливая от ответов. Не до этого сейчас.       Чтобы хоть как-то отвлечься и не лезть тут же в телефон, Семененко принимается за уборку. Собирает со всей квартиры тарелки и кружки на кухню, собирает вещи, заводит стирку. Отвыкшее от работы тело странно ноет, но он упорно продолжает стирать пыль, мыть полы, отвлекаться, отвлекаться, отвлекаться.       Не думать, не смотреть, не бояться.       Но когда очередной раз телефон пиликает в тишине, Женя вздрагивает, вжимаясь в диван, на который присел, чтобы перебрать футболки. Он выдыхает шумно, поднимает взгляд на экран, а это всего лишь сообщение от Марка.       «Я где-то посеял свои наушники. И очень хочу верить, что они у тебя. Они у тебя?!?!»       Женя тут же подрывается. Он заглядывает в каждую щель, снова переворачивает всё в квартире. И ведь же находит их! Они закатились под тумбу в прихожей. По всей видимости, выпали из чужого кармана во время того, как Марк наклонялся, чтобы обуться.       — Да, они у меня, — перезванивает Семененко, крутя в руках коробочку в чехле с наклейками. — Ты скорей всего их просто выронил.       — Ох, какое облегчение! Я так переживал, думал, что где-нибудь в такси забыл. У нас же с тобой одинаковые наушники?       — Ну, да.       — Слушай, я может через часик заскочу за ними. Зарядишь их? Я буду тебе так благодарен!       Женя соглашается, а Марк расцеловывает его через телефон.       После уборки время тянется опять тягуче, медленно, с тревогой. Он постоянно поглядывает на часы в комнате, думая, когда же Марк придёт. Понимает, что он зайдёт к нему всего на мгновение, но ему хочется ухватиться даже за эти секунды. С наступлением темноты и ночи дома быть в одиночестве невыносимо. Он боится спать, боится открывать окна. И всё что остаётся — это изводить себя, пока организм просто не отключится на несколько часов.       Когда в абсолютной тишине квартиры раздаётся дверной звонок, Женя пулей поднимается на ноги, бросая ещё один короткий взгляд на часы. Опоздал на десять минут. Сняв наушники с зарядки и собрав со стола несколько конфет, которые Марк так любит, Женя плетётся в коридор. Он открывает сразу, даже не посмотрев в глазок.       — Я думал, что ты.., — Семененко запинается, когда поднимает голову и видит там совсем не Марка.       Перед ним стоит Миша.       Красивый и элегантный. Собственно как и всегда. Он смотрит, слегка задрав голову, а в глазах легкий налёт льда. В этих серых глазах... безразличие. Тогда что он здесь забыл? Пришёл поглумиться, да? Женя вздрагивает, отступает назад немного, опуская взгляд. Ему становится не по себе. Внутри всё сжимается и стыд снова ползёт вдоль вен.       — Привет, — спокойно говорит Миша, не вытаскивая рук из карманов пальто. — Пустишь? Или так и будем в дверях стоять?       — А, да... Да, — Семененко отходит ещё, пропуская гостя в дом, закрывая за ним дверь. — Проходи... Чаю?       — Нет, спасибо, — слова звучат так отточено, холодно. Они как лезвие по сердцу.       Женя усаживается на самый край дивана, не поднимая взгляда на нежданного гостя. Миша же, сняв туфли и повесив пальто, проходит в комнату. Парень успевает заметить, с какой лёгкостью и плавностью он делает шаги. Словно скользит по паркету. От этого появляется неуютное чувство, отчего он натягивает кофту на пальцы. Сам-то так никогда так не ходит, постоянно запинаясь обо всё на свете. Только на льду может почувствовать себя как рыба в потоке воды. А Миша, кажется, так чувствует себя постоянно.       — Ну, как ты здесь? — Коляда присаживается на стул напротив мальчишки, хотя мог спокойно сесть рядом. Но ему словно нужно видеть чужие эмоции.       — Приехал поговорить по душам? — бурчит Женя тихо, не поднимая головы. Он разглядывает свои ногти на пальцах, носки и разводы на полу от тряпки. Всё что угодно, лишь бы не смотреть в чужие глаза.       — А если и так, то ты не рад?       — Поздно как-то спохватились.       Миша усмехается, слегка дёргая бровями.       Женя перед ним забитый. Морально и может даже физически. Забитый мыслями и чужими словами. Забитый сбитым режимом и отсутствием сна. Он стал худее, Коляда замечает это почти сразу. Скулы выделяются сильнее, глаза впали, губы искусаны. Он выглядит уставшим, но продолжает скалиться. Кажется, из последних своих сил.       — Я приехал, чтобы передать тебе сообщение от Алексея Николаевича.       — Он мог бы сам позвонить.       — Он звонил, но ты не взял трубку.       — Видимо, я был занят.       — Он звонил семь раз.       — Значит, я был очень занят! — выпаливает Женя, поднимая голову. Коляда тут же замирает, улыбка спадает с лица.       Наверное, он увидел опухшие щёки и красные от слёз глаза. Увидел испуганный взгляд, обиженно поджатые губы. Миша смотрит, наклонив голову, как будто зверька изучает, но больше не усмехается. Семененко тут же отворачивается.       Коляда вдруг слегка поддаётся вперёд, улавливая себя на мысли, что ему хочется развернуть Женю обратно. Хочется развернуть и смотреть на него, пока не заболят глаза. Что-то было в нём в этот момент такое... знакомое. Он уже видел эту усталость и горькое отчаяние. В собственном отражении несколько лет назад, когда его только приняли в группу к Мишину.       — Жень, — тихо зовёт Миша, пододвигаясь ближе. Семененко же отодвигается назад, забираясь на диван с ногами.       — Говори и уходи, — цедит сквозь зубы мальчишка, охватывая коленки.       Коляда выдыхает. Он сюда не для салок приехал.       — Мишин ждёт тебя после выходных на тренировках. Будет готовить тебя к кубку.       — Я ещё не дал своего ответа по этому поводу.       — А ему всё равно, ты же знаешь, — Миша поднимается на ноги, смотря на тёмную макушку. — Его дело тренировать, наше дело кататься. Можешь не провожать. До встречи в понедельник.       Женя поджимает губы, смотрит куда-то в сторону, слушая краем уха, как Коляда одевается. Но вдруг в голове что-то щёлкает, вынуждая сердце сбиться с привычного ритма. Он тут же подрывается с места, выбегая в прихожую, ловя Мишу на моменте выхода из квартиры. Тот оборачивается на звук за спиной.       — То есть ты.., — говорит сорвано Женя, дёргая край кофты. — Ты ехал почти через весь город, чтобы сказать мне о том, что меня ждут на тренировках? Ты сейчас серьёзно?       — А что? Такой рыцарский поступок не для меня? — на губах снова играет ухмылка.       — Раньше такое за тобой не наблюдалось.       Коляда выдыхает шумно и возвращается в квартиру, резко захлопывая дверь. Семененко аж вздрагивает, удивлённо хлопая глазами.       — Женя, — привлекает внимание Миша, глядя серьёзно, исподлобья. — Если ты думаешь, что весь мир ополчился против тебя после того видео, то у тебя проблемы с эгоцентризмом. Ты сам себя загнал в эту ловушку, а нам теперь тебя оттуда доставать.       — Не надо делать мне одолжений.       — Я не делаю одолжений, я следую совету Мишина.       Женя вдруг заинтересовано поворачивает голову, глядя на Коляду. Теперь-то пазл в его голове сложился. Понятно, почему это вдруг Михаил Сергеевич явился к нему так поздно, почему вдруг решил лично сообщить то, что можно сказать по телефону. Теперь всё ясно. Кто-то просто решил лично убедиться в том, что мальчишка тут не изрезал себе вены.       — Я теперь под присмотром? — устало усмехается Женя. — Боитесь, что я из окна выпаду?       Миша только глаза закатывает, цыкает и оставляет эту реплику без ответа. Дверь хлопает, Женя снова остаётся один. И только сейчас он замечает сообщение от Марка, который написал о том, что не приедет сегодня и забежит за наушниками завтра утром.       Кажется, уже пора прекращать бояться телефона.