Не до конца изученное.

На самом деле, сильно ничего и не поменялось. Всё те же усмешки, но теперь более ласковые чем прежде, всё те же закатывания глаз, но в своей совершенно доброй манере. И они, наверное, упустят из внимания новые нежные касания рук. Провести пальцами по ладони, идя по коридору. Крепко сжать руки, снова куря около стены. Гладить кончиками пальцев чужое запястье. Они упустят это из внимания и сделают это специально, просто потому что нет нужды говорить об этом. Привыкнуть было немного сложно. На них самих это никак не повлияло, но на жизнь в целом — ещё как. Дазай никогда в жизни не мог подумать о том, что когда-нибудь будет сидеть в кафетерии, окруженный четырьмя людьми, которых может назвать приятелями. Друзьями, наверное. Гоголь пестрил цветами и сбивал с толку первое время. Дазаю иногда хотелось закрыть уши и зажмурить глаза, но даже через веки просачивались яркие оттенки и эмоции. Смирившись с неизбежным, он просто привык, и это оказалось даже легче, чем он думал. Агата Кристи была, наверное, самым сложным испытанием. Что-то типа игры «пройди семь моих злых бывших, а потом посмотрим». Так вот, одна эта девушка собрала в себе всех семерых бывших. Агата не была злой или враждебной. Не была подозрительной. Она вела себя, как и всегда, не смущаясь новых людей и в принципе кого-либо. Агата спрашивала у него про искусство и психологию, спрашивала про чай и детство. Осаму поступал как последний мудак, скалясь на нее под неодобрительные взгляды Фёдора. Но Достоевский молчал. Видимо что-то знал. Вот мерзавец. — Поверить не могу в то, что когда-то ты не чувствовал вообще ничего, — Агата застает его врасплох и даже не смущается. Идеальное девичье лицо не выражает ничего и это немного пугает. — К чему ты клонишь?— настороженно спрашивает, боясь услышать ответ, потому что он совершенно не знал, что можно ожидать от этой девушки. Агата Кристи улыбается совсем по-доброму и как-то по-своему. Щурит глаза и в их уголках залегают маленькие морщинки. Дазаю хочется сбежать. — Ты такой дурак, Осаму Дазай, — она смеется нежно, словно над шуткой маленького ребенка и склоняет свою голову к плечу, внимательно осматривая его с ног до головы и подбирая слова, — Прекрати ревновать меня к Федору, иначе боюсь нам двоим может не поздоровиться. Он пока что молчит, давая нам шанс самим разобраться и не поцапаться, но на самом деле это шанс специально для тебя. Он знает, что тебе сложно и он знает меня. Прекрати видеть во мне угрозу и быть маленьким засранцем. Осаму молчит. Обдумывает, прокручивает эти слова и не находит что ответить. Оказывается, Агата Кристи имеет природное обаяние и умение обезоруживать людей одними словами. Фёдор, разумеется, знал и понимал абсолютно всё, и на секунду Дазаю кажется, что его обвели вокруг пальца. Единственное, чего Фёдор не мог знать — это того, что дуэт Агаты Кристи и Дазая Осаму будет убийственным. И абсолютно беспощадным конкретно к нему. Общий враг объединяет и Достоевский даже не жалеет об этом. Он смеется, когда они вдвоем подшучивают над ним и понимает, что чертовски сильно обожает это. Наблюдать за тем, как спокойно и умиротворённо устроился Сигма в объятиях Гоголя было на удивление, приятно. Не странно, не чуждо и не опасно. Он даже рад этому, наверное. И как оказалось, делиться своим ангелом оказалось довольно просто, когда ты знаешь, с кем имеешь дело. Николай, разве что, на руках его не носил и то, только потому что парень смущался и не сдавался без боя. Сигма раскрылся с новой удивительной стороны, которая оказалась настолько поражающей и очаровательной, что Дазай сам весь светился изнутри. Иногда он мог громко смеяться, шуточно хмуриться, научился искусно язвить. Он перестал теребить рукава своих кофт и кусать губы. — Знаешь, мне кажется, начало нашего общения не совсем задалось, но сейчас... Сейчас я хочу сказать тебе спасибо. За то, что ты появился в его жизни. Но чтоб ты знал, если хоть волос с его головы упадет — я оторву тебе яйца, — Дазай шуточно грозит ему пальцем, но в глазах всё равно видно добрую усмешку. Совсем не злую. Потому что знает, что вот именно с этим человеком, Сигма будет в безопасности всегда. — Фу, Дазай, меня сейчас вырвет, — визжит и корчится, смеется звонко, как умеет, но уже через секунду успокаивается и улыбается так умиротворённо, что перенимаешь чужое спокойствие, — Ты же меня уже знаешь. Если с ним что-то случится, я самостоятельно приду к тебе на казнь. Но поскольку эта перспектива меня не прельщает, то такого не произойдёт. Я не позволю. Тон у Николая совершенно не шуточный. Дазай видит в нем сейчас такого взрослого и серьёзного парня, что хочется отвернуться от непривычной картины. Но он просто благодарен. На самом деле, это легко. Легко слушать чужой звонкий смех, разговаривать о литературе, смотреть на чужую мягкую улыбку и влюбленный взгляд. Легко слушать стук чужого сердца и чувствовать, как размеренно поднимается чужая грудь. Достоевский смеется с чего-то и пальцами тычет ему в рёбра, смотря с усмешкой и вызовом. И вот в эти глаза он влюблен больше всего на свете. Осаму рад, что в них самих почти ничего не поменялось. Никто не заставляет меняться друг друга, никто не перешагивает через свои или чужие принципы. На Фёдоре всё ещё висит ярлык злого призрака со второго курса, а на Дазае — мелкого ублюдка. Курилка всё ещё их общая, существующая в отдельной реальности только для них двоих. Карман его узких брюк (которые когда-то получили оскорбительный комплимент «блядкие») греет чужая коллекционная зажигалка.

*****

— Это был просто кошмар! Нет, ну ты помнишь, как мы ходили по этим коридорам, словно кто-то умер? Слава нашему господу богу, что это всё осталось в прошлом! Голос Гоголя слышен издалека. Его можно было услышать и на другом конце города. Он почти визжит в своей показушной манере и улыбается во все зубы. Сигма рядом почти задыхается от тихого сдерживаемого смеха, а Агата весело ухмыляется. Дазай сжимает чужую руку и тянет Достоевского к их столу, усаживаясь рядом с Агатой, по пути успевая растрепать идеальную укладку своего друга под его недовольные возгласы. — Над чем смеёмся? Давайте делитесь со всем классом. Все трое переглядываются и взрывается смехом. — Вас придурков вспоминаем. А точнее то, как мы все страдали из-за вашей драмы в самом начале отношений, — говорит Гоголь, вытирая фальшивые слезы с уголков глаз и ехидно улыбается. Они оба закатывают глаза и все тяжело вздыхают. Бормотание Агаты о том, что мир не перенесет двух Достоевских или Дазаев, они игнорируют. — Ну, судьба любит злые шутки. И я считаю, что свести двух потрясающих идиотов и абсолютно очаровательных мудаков — было ее лучшей идеей, — говорит Дазай с гордой ухмылкой, поглядывая на Фёдора. Николай шепчет «подлиза», Фёдор говорит заткнуться. Непонятно кому, но это не так уж и важно. Достоевский целует его под чужое улюлюканье и крики, улыбается самой очаровательной ухмылкой из всех возможных и крепко сжимает его ладонь в своей. Осаму понимает, что всё это было не зря.