Мыльный морской бриз

Под плесневелой коричневатой штукатуркой, в размазанной, словно тушь, темноте верить трудно — повсюду капает, летает бурая смесь бактерий и грибков, они могут разъесть кожу, зашипеть зелёным, как газировка, и уйти под паркет, прожигая следы от колясок. В темноте слабо верится, в темноте кричать не получается, вместо остроты голоса только сдавленное, скрипучее сипение. Слепой где-то шлёпает босыми ступнями, пожёвывает лавр и острую траву — приправа к мышкам, — Македонский хочет крикнуть «Постой! Я с тобой!», но не выходит. Призраки растёрты полной луной, призраки её дети, она ими питается — раскрывает озёрные рты, призраки разговорчивы. Спят под штукатуркой, на гардинах, плачут конденсатом с труб, один из них похож на Сколль, у него есть клыки. Он уставший, с потрёпанный ухом, с ошмётками штукатурки между крыльев, не сможет съесть солнце. Сливающиеся с пестротой стены глаза целятся между лопаток Македонского — тут бы рывок, удар, выпад, и от крика отвалится пласт штукатурки, но Македонский скрывается. Свитер исчезает за углом, сонно поскрипывает дверь, хрустит гравий. Шуршит трава, Македонский садится на неё — холодное, росистое, Македонский босой, оглядывается на Дом, на черничное небо — пустое и полое, ни звёзд, ни комет, расчерчивающих черноту вдоль. Чернота бледнеет, светлеет, темнота разрывается на бирюзово-голубую, розовую полосы. Македонский чувствует дыхание иных миров — воздушных, пропахших ковылём и полынью, или шкварками и грязным паром. Македонский верит в рассветы — в их тишину и утреннее масляное солнце, карабкающееся из розового, пышного, на холодное, лазурное. Солнце не загораживают облака, чешет собак по спинам, слепит кошкам глаза. В них Наружность запекается коричневыми всполохами, разводами, как у обожжённой бумаги, и глядит на Македонского — кошка мчит под крыльцо, на ещё холодную кухню, или в такую же холодную, земляную третью. Щенок или кот может прилечь на Македонского, свернуться клубком — коричневатым или рыжим, дергать ногой, пихать Македонского в бедро. Он просидит недвижно весь кошачий, собачий сон, будет дышать в пол лёгкого — за два шутливых укуса, шершавого розового язычка на пальцах и медленного моргания. Македонский верит в кошек и собак — последние ангелы на этой земле, переваливаются боками, элегантно прыгают, более элегантно падают. Кричат тише, чем призраки, но достаточно громко и тонко, а если нажать на подушечку лапы — большой, грубой, или совсем маленькой, резиновой, — то растопырят когти. Македонский верит в мыльный морской бриз, никаких средств с лимоном, только морозная свежесть, и ладони от нее как пастель. Рассыпаются, рассыхаются, а Македонский не оставляет ни клочка, ни соринки, ни засора, скоблит, трёт до глянцево-журнальной белизны и меняет простыни, наволочки. У Толстого простынь отдаёт кашей, у Табаки — чем-то липким и алкогольным, у Курильщика — деревом, мягким грифелем, бумагой. Македонский протирает подоконники, моет пол в тамбуре — по стенам тянутся тени, с деревянной швабры слезает пластиковая кожа, царапает руку изогнутой шеей. В тенях и углах что-то таится, множится, расклеивается на слои, как старые обои — чуть тронешь, и из-под плесневело-голубого, в прожжённый ромбик, полезут круглые пятна, грибки, цокнут каблучками пауки, или слизни приподнимут юбки, оставят влажную и липкую полосу. Македонский натирает блестящий паркет и верит, что скоро освободится — не сейчас, позже, но навсегда, разорвется-расклеится хрупкая призрачная ткань, и Волк улетит, рассеется в горячих стенах. Или его самого проглотит небо — Македонский часто представляет его голубые, холодные губы и язык цвета космоса, оплетающий шею, когда сидит на крыше. Его хватают за плечо, зубами, жуя мелкую вязку, Мак бросает швабру и толкает дверь душевой, страх воском заполняет горло и рвёт, нарывает глубокие красные полосы. Мак стукается о дверку кабинки — пластик дрожит, как умирающее сердце, — потирает плечо. Лунное, пыльное выключает мир, вырывая клавиши выключателя с проводным мясом, скребётся, просовывает клыки под дверь и улыбается, лыбится — острый металлический лязг вместо скрежета зубной эмали, но тут дверь тамбура грохает. В стеклянной филёнке появляется размытое, масляное, рыжее — фонарь, кто-то машет руками и смотрит сквозь стекло. Нефритовый блеск глаз и успокаивающее «выходи, я его прогнал». Македонский верит, что слёзы не вечные, не настоящие, и рано или поздно они кончатся — у зеркала ли, или во тьме коридоров и меняющихся классов, когда призрачная пыль колет руки. Или в душевых, среди тонких, дрожащих от каждого вздоха дверец, кончатся болящие глаза, сырые щёки, всё-всё кончится, главное самому не закончиться раньше этого — Македонский старается, но не верит, что получится. Для этого человечьего не хватит, придется занять у птичьего, у собачьего, собаки дикие как саранча. Македонский утирает глаза, разламывает им отбивные, распутывает колтуны, хлопает в ладоши и вдоль забора несётся пыльное, плоское, полупрозрачное — собаки гоняются за фантомом, треплют за ухо. Македонский верит в зримые чудеса дома: сны о мягких, как зефир, бесшумно взмывающих в белое небо кораблях приходят к нему — ко всем, — редко, Македонский видит Слепого — тот смотрит на материки, на ловцы снов с совиными перьями, на людей из снов — мятых, полупрозрачных, пенистых, как мыльная вода. Слепой почёсывает суслика, забравшегося в карман, цокает языком, поворачиваясь к Македонскому: «интересно». Кого-то Македонский придумывает, кто-то приходит из Наружности, а кого-то вносит сам Дом: седого человека в синем покрывале, в синей темноте, седой человек стучит ногтем по колокольчику — Македонский просыпается, но всё ещё слушает тихий, редкий звон. Верит даже в те, которые не видит, только чувствует, когда спит, если стены поглощают или отпускают, выплёвывают — не звук, а пульсация, расходящаяся во все стороны, рвущаяся, живая. Македонский болтается на границе, ходит по канату снов — вот-вот оборвется, рассыпется ледяное стекло. Македонский шагает по паркету, или переворачивается с боку на бок, паркет пахнет лесом — пропитанной илом водой, терновником, ковылём. Македонский путается в ягеле — бледная кустистая трава, везде бело-зелёное ломкое полотно, путается с землёй, с пальцами Македонского, с толстыми корнями — растёт под и над. Из бледно-зелёных зарослей выплывает красное, как в эмали — блестящей, лаковой, без царапин и потёртостей, и без гипса — вместо него непривычная свобода, Химера заправляет прядь за ухо. Оправляет юбку, подтягивает бретельку, протягивает ладонь Македонскому: «Пошли. Покажу тебе озеро».