Метаморфоза.

*** /Артём/ Тяжёлая кожаная прямоугольная сумка черного цвета сама спадает с плеча. В квартире стоит тишина, лишь еле слышны липкие шаги. Мягкие подушечки лапок, отрываясь от плотного ламината, чмокают. Маленькая изящная кошка выходит из спальни, гордо задрав голову. Подойдя совсем близко, склоняется, потягиваясь, приветствуя. Она ложится, выдыхает, а затем зевает. — Привет, моя королева.—сев на корточки, тяну руку, треплю ее по голове.—Буся, как дела? Ты следила за домом?—кошка поднимает глаза, расслабленно моргая.—Умница,—встаю,—а я сегодня устал, поэтому сразу вернулся домой. Решил, что не нужны мне парни каждый вечер, неужели у меня реальные проблемы, раз я так цепляюсь за них..!—усмехаюсь, проходя в спальню.—Сегодня я сосал член какого-то мерзкого на характер типа, так еще и в туалете ресторана отца.—кошка садится рядом с комодом, у которого я снимаю все украшения, включая цепь.—Я даже возбудился, хотя он просто пихал свой хуй прямо мне в глотку!—возмущенно хмурюсь, поворачиваясь на Бусю.—Ты представляешь?—киваю ей, начинаю раздеваться.—Мне нравится его уверенность, все думал: «Вот найдет он меня, наорет, ударит, а потом выебет, прижав к стене.». Я бы плакал, не сомневаюсь,—вешаю кофту на плечики,—но я бы кончил раз пять.—все же снимаю вещь, кидая на пол.—Почему я всегда выбирал ведущую роль в постеле? Мне бы хотелось какого-то нибудь грубого парня, что прижмет меня и будет трахать.—устало сажусь на край кровати.—У него… У Сунеку,—смотрю на животное,—это имя его,—уточняю,—еще внешность такая… Ну, он очень красивый. Тяжело глаз свести, хочется рассматривать.—вздыхаю. И впрямь, он зацепил меня своим грубым лицом и уверенностью. Он вел себя со мной так, словно ему вовсе плевать на меня. Ему нужно было тело. Пришел на рынок, не засматриваясь на другие товары, уверенно шел в сторону нужного отдела. Внимание привлекали яркие краски, огромные вывески, вонючие сладости. Взяв черный пакет майку, подошел к незастеклённой витрине и без страха выбрал кусок свинины. Голыми руками, не брезгуя, сложил в свой пакет, не завязав, не стыдясь сырого запаха, нес до самого дома. Знал, что съест его не за один присест, по пути думал как будет разделывать. Вспоминал картинки в мясном отделе, рисунки животных бедер, пунктиры и линии. Пришел, сел на табурет, шлепком кинул кусок на стол, любовно посмотрел, взял нож и разделал. Без волнения и непривычных сомнений. Не зная как правильно, не зная о прошлой жизни свинины. Думал, об обеде, ужине и завтрашнем дне. Мое тело… *** /Сунеку/ "...у меня, кроме этого, есть еще убеждение — именно то, что я в один прегадкий вечер имел несчастие родиться." Начало. Я стою на табуретке, гордо раскинув руки, с выражением рассказываю стих, иногда запинаюсь. Не могу дождаться подарка. В окне отсвечивают яркие огоньки гирлянд, повешенные на ёлке. Множество лиц, искаженные моей памятью. Преувеличено красный отец ссорится с морщинистым мужчиной, одетым в дорогой костюм. Они кричат друг на друга, тыкаются пальцами, яростно бросаются вилками и стопками с недопитым спиртным. Кидзё, тогда ещё тетя Наташа, зачаровывает мое внимание своими длинными пальцами, с перстнем на каждом. Ласково улыбается, негромко хлопая мне. Громкий выстрел проходится эхом, заставляя меня замолкнуть, а женщин вскрикнуть. Морщинистый старик лежит на полу, совсем близко со мной, багровая кровь стремительно покрывает пол, доставая и до табуретки. Снова крики, меня гонят из комнаты, а я не могу и с места двинуться, взгляд приковался к бездыханному телу, с широко открытыми глазами. В крови я увидел себя. ???. Мне четырнадцать и я знаю все, что не следует знать ребёнку в таком возрасте. Отец растил из меня своего верного питомца, признаюсь, часто я питал одно из самых неприятных чувств. Это чувство было завистью. Мой младший брат, оставшийся с матерью, никогда не видел то, что видел я. Ему никогда не запрещали чувствовать что-то, его никогда не били, он никогда не отмывал чужую кровь, никогда не ковырялся в трупе, пытаясь вытащить пулю. Он не знает, что такое истинная жестокость. Наверняка, он всегда с радостью возвращался домой, его всегда ждали, его любили. А что до меня, мне досталось самое худшее и извращенно самое лучшее червивое яблоко — душевная мутация. Я приспособился и равнодушно относился ко всему, кроме самого себя. Лелеял нераскрытый гнев, обиду и врожденное желание подчинять. ??. Отец умер, оставив после себя целую империю, построенную на обмане, хитрости и убийствах, она упала на плечи моего неродного дяди Дзинко. Я быстро стал частью большой гнилой семьи, состоящей из людей, готовых перегрызть друг-другу глотки за власть и деньги. Больше не было руки, что держала поводок, наружу вышел уродливый зверь, скучающий и точащий клыки все это время. Сущность человека отошла на второй план, я боялся её показывать, думал, что и от неё не останется ни кусочка. На монстра повесили клеймо убийцы, то бишь на меня, но не на призрачную сущность. Первым моим удовольствием стало подчинение всего, что меня окружает. Вторым — убивать по указке, самыми грязными методами, которые я знал. Придаваться грешным страстям было весело, никогда я не чувствовал себя так хорош как тогда. Хотя почти в тот же момент, все это мне наскучило, хотел вывернуться наизнанку, снова побыть человеком, но зверь сросся со мной и стал отражением. Возможно, я вру. Возможно, старался уверить других в том, что я нечто не похожее на человека, лишенное чувств, что сам почти в этом уверовался. Возможно, все это лишь мои глупые оправдания. Возможно, я монстр, но они тоже испытывают эмоции, что усугубляет мое положение. Возможно, виноват отец. Возможно, виноват я. Возможно, виновата зависть. Но, я до сих пор чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую все, что встречается на пути. Я смотрю на страдания и радости других и мне безумно смешно, они для меня как пища. Сам я перестал безумствовать под влиянием страсти, осталась только скука. Возможно я никогда и не был тем, кем считал себя. *** /Сунеку/ Думать о предстоящем убийстве скучно, только в сон клонит от таких мыслей. А вот копаться в чужом нижнем белье куда более увлекательно. Тэ-но мэ и Кидзё. Старший брат все детство оберегал свою крохотную сестренку. Старался стать для неё лучшим, превзойти самого себя и перешагнуть грань возможностей. Вышло так, что они отроду знали о бедности и не надеялись из неё выкарабкаться. Ели и пили что придётся, похожи были на бродячих котят, которых родила разгульная кошка. Вдвоём против всего мира. Хорошо звучит, да? Вот только с наступлением семнадцати лет, младшая сестрёнка решила отдать на растерзание своё тело, душу и чувства. А старший брат ввязался в более выгодное, но такое же сомнительное болото — азартные игры. Их пути разошлись, да и не очень душевное прощание было, сухое "До встречи.", кинутое куда-то в угол. Но кто-то решил иначе. Они встретились на лестнице к вершинам, гордо шагавшие в одиночку столько лет, впали в ступор, увидев друг-друга. Уже не такие молодые, со своим пережитым прошлым и травмами. И вроде перед тобой твой единственный член семьи, а вроде чужак, скрывающийся в его оболочке. Забегу вперёд и пропущу не важные подробности, у Тэ-но мэ с огромной скоростью прогрессировал комплекс неполноценности. Он был унижен своей, уже не такой маленькой, сестрой, ведь она расцвела и заслуженно получила место выше. Мужчине долгие годы не давала покоя зависть. Он был готов пойти на её убийство, лишь бы оказаться лучше. Вовремя раскрылась истинная сущность Кидзё, ранимая, желающая любви, вынужденная заниматься такой грязной работой. Самая что ни на есть женщина. (Оттого они и кажутся мне такими скучными, все под копирку.) Сердце её было вовсе не камнем, как оказалось, она плакала над каждым кого убила. (Смехота!) Ноша становилась тяжелее, и на какое-то время она отошла от дел, что дало брату стимул стремится ввысь как можно скорее. Удалось, по сей день он старается превзойти её во всем, какая никакая, а зависимость. Потеряв сестру, он потеряет и смысл в развитие. *** /Артём/ Прошло порядка двух недель. Я усердно писал конспекты и готовился к сессии, каждый день работал в ресторане и наконец разобрался с грудой бухгалтерской работы. Случился сбой в подсчетах, пришлось перепроверять всю базу и уточнять у поставщиков продуктов, насколько были подняты цены за последний месяц. Вместе с этим оказалось, что цена взросла еще, причем не хило, на три процента. Появились некие трудности с поставкой баранины, еще и постное меню пришлось переделать, так как отец сменил дизайнера компании, это вызвало немало проблем, так как люди начали жаловаться, за доставленные неудобства. В общем, время зря не терял. За такой тяжелый путь мне дали выходные, условные, поэтому решил отоспаться четыре дня, чтобы к среде быть готовым. На тот день заказали банкет, хочу поучаствовать в большом заказе, думаю мне будет интересно помогать в управлении. Вспоминал все это время про Сунеку, про его слова, что он настигнет меня. Надумал, не возьмется же он из ниоткуда, значит и место встречи будет привычным. Это либо бар, либо ресторан. Пришел бы он в ресторан, лишь бы увидеться со мной? Навряд ли, не похож на романтика, который закажет столик на двоих в углу зала, у окна с красивым видом. Именно поэтому, я еду в бар, предвкушая наш так и не случившийся секс. Лучший способ провести выходные, это провести их в кровати с красивым парнем. 
Уверенно врываюсь в клуб, как мне показалось, сразу направляюсь к барной стойке, уже замечая милого бармена. — Здравствуй.—чуть ли не запрыгиваю, сразу поворачиваясь к нему. — Здравствуйте. Давно вас не было, личная жизнь засосала?—протирает бокалы. — Да… Работа, сами понимаете.—замолкаю, в попытках увидеть бейджик.—Данил.. — Дарин.—тут же отвечает парень. — А, прости, плохо видно.—неловко.—Давай на "ты"? — Давай. Тебя как зовут? — Артём.—стучу пальцем по стойке. — Я думал, что ты Женя. Милый парень за стакан пива.—смешок. — Виски можно.—наш диалог прерывает клиент. — Да.—Дарин отходит. Интересное имя, не часто встретишь кого-то с индивидуальным именем… А, Сунеку! Почему-то я сразу и не обратил внимания на то, что оно также индивидуально, как и имя бармена. — То есть все же шлюхой меня считаешь?—усмехаюсь вернувшемуся парню. — Нет. Я никогда не считаю шлюхами, особенно в этом месте. — Ты гей? — А я приглянулся? Мимолетное молчание сбивает с толку. Мои приподнятые от смущения брови и его спокойное лицо, создали еще более некомфортную обстановку. — Нет.—хмурюсь.—Налей мне чего-нибудь..намешай на свой вкус. — Хорошо.—достает джиггер.—Я не гей, работаю здесь потому что берут с удовольствием и платят много. — Временно работаешь, да? — Да. На соседний со мной стул садится парень… Нет, мужчина. — Желаете чего-нибудь?—Дарин обращается к пришедшему, закинув барную ложку в бокал. — Да, текилу, пожалуйста.—он тут же достает из кармана телефон. — Будет сделано.—он кивает мужчине. Тот сидит, не обращая внимания, словно нас и нет здесь. А мне уже подумалось, что он захотел познакомиться со мной… — А!—неожиданное вспоминаю нерассказанную историю. — Для "не шлюх", которые считают себя шлюхами.—подмигивает. — Что это?—смотрю на бокал, пытаясь вспомнить по цвету или форме того же бокала. — Подумай, попробуй. Тебя точно угощали таким. Кладу трубочку в рот, быстро всасывая коктейль. Сразу же, как только напиток оказывается на языке, вспоминаю вкус. Ананас и водка. — Никакого уважения.—наигранно хмурюсь. — За счет заведения.—смешок.—Ваша текила.—прокатывает по столешнице тяжелую рюмку. Поворачиваю голову на незнакомца, рассматривая его. Чувствую на себе взгляд Дарина, поворачиваюсь, смотрит исподлобья. — Вам нравится «Секс на пляже»?—вдруг спрашивает подсевший. Бармен тут же усмехается, но через секунду отвлекается на заказ. — Нет, я попросил смешать мне что-нибудь. Это была некрасивая шутка. — Что за шутка?—начинает проявлять интерес, разворачивается ко мне. — Да неважно.—неловко отмахиваюсь. — Рома.—протягивает руку. — Артём,—жму,—приятно познакомиться.—сладко улыбаюсь парню. Он улыбается в ответ. Красивый, но не такой же, как тот, которого я жду. У Ромы пыльно-светлые волосы, можно было бы назвать это детским блондом, но как-то совсем не сочетается с его грубым лицом такое название. Вернее, лицо не грубое.. Просто через чур серьезное, может. Линии скул хорошо видны, глаза небольшие, карие. Миленький, кажется глуповатым. — Ты ждёшь кого-то? — Ну, вообще…—оглядываясь назад, не замечаю бегущего ко мне Сунеку.—Нет. Не помню, когда последний раз меня так вжимали в кровать, возможно такого и не было. Острые колени упираются прямо мне в грудь, надо мной нависает Рома, совсем не мило долбя меня. — Рома..!—простанываю имя. Тянусь руками к его шеи, обхватываю. Внутри все дрожит, каждая секунда кажется последней, от этого спирает дыхание. — Я не целуюсь.—отстраненно отодвигается от моих придвинутых губ. Со вздохом валюсь обратно на спину, вжимаюсь руками в плечи парня. В голове туман, как и перед глазами. — Всё, всё, всё..!—гундёж.—Не могу.. Рома резко останавливается, опуская мои ноги. Не успеваю встать на локти, как меня уже переворачивают. Тело охватила слабость и дрожь, оттого внутри неприятное чувство наполненности. Чувство, что меня скатали в комок. — Встань.—он тянет за таз.—Жопу к верху подними!—повышает голос. Звучит не как сладкая грубость, скорее как тон насильника. Встаю раком. Хлюпающие звуки смазки… — Ты еще не кончил?—нависает из-за спины. — Нет.—привстаю, посмотреть на него. Рома улыбается, совсем по-доброму. Парень хватает меня за предплечья обеих рук, с силой сжимая, он начинает двигается, вдалбливаясь также, как и пару секунд назад. Выводя мои руки за спину, он заставляет мою грудь опасть. Я очень неприятно нависаю над кроватью, но уже не в силах говорить, что мне до ужаса неудобно, так еще и больно. Мне кажется, что у меня скоро лопнет член от такого давления. Этот тип еще ни разу не давал мне прикоснуться к себе, словно нарочно берет за руки, чтобы я ничего не смог сделать. — Отпусти руки.—пытаюсь поднять спину, чтобы было не так больно в позвоночнике. Рома ничего не отвечает, лишь ускоряется, заставляя меня как-то совсем нетерпеливо мычать. Парень опускает руки, чуть ли не бросая меня. За спиной, помимо шлепков, слышны томные вздохи, которые возбуждают еще сильнее. Он обхватывает мой член рукой, сдавливает, я сразу кончаю. Поднимаюсь на руки, дрожь увеличивается. Холодный ветер, приятный вечер, закоулок в большом городе, меж красивых массивных домов. Над нами черно-белая вывеска, мы стоим у самого входа. У меня почти слипаются глаза, то ли ото сна, то ли от усталости за последний час. — Как записать? — Ну, имя свое напиши, я пойму.—улыбаюсь. Парень пару секунд смотрит на меня, я смотрю на его тлеющую сигарету. Он бросает смешок, все же вводя имя. — Ладно, напишешь.—небрежно отдает мне телефон, пряча руку в карман.—Я пойду. — Ты недалеко живешь?—зачем-то интересуюсь я. — Я на метро. — Метро?—удивляюсь.—Давай я вызову такси и тебе.—качаюсь с пятки на носок, из-за небольшой неловкости. — Ну,—отводит взгляд,—давай. Все же оставшийся рядом парень принимается внимательно смотреть за моими действиями. Будто я не такси вызываю, а наряд ментов. — Всё.—вытаскиваю глаза из экрана.—Ты неразговорчив, мне неловко из-за этого. — День, просто, неудачный. — Что-то случилось? — Ага.—бросает окурок в урну.—М..—мычит, видимо не решая начать.—Меня уволили. — И впрямь… Неудачно.—не знал, что сказать, вот и выдавил, что было.—Кем ты работал? — Тренером по плаванию. — Круто.—из-под носа течет пар, стараюсь спрятаться под края пальто.—Детей тренировал? — Ага.—не смотрит в мою сторону. Видимо и живет он туго, катаясь на метро постоянно. Сколько зарабатывают тренеры? Не больше сорока тысяч, да? Даже если он и работал, то не много то и получал, хотя, не работая, он не получит и совсем. Никогда не мог представить себе такой жизни. Я завишу от денег, в этом мой комфорт. — Все будет хорошо.—толкаю его плечом. — Правда? — Правда?—переспрашиваю я с легким смешком. Рома подходит ближе, лениво обвивая меня руками. Он прижимается щекой к моей, от парня исходит удивительное тепло… *** /Сунеку/ Подвешивание. Жертве связывают руки, затем подвешивают на крюк или на какой-либо выступающий предмет. Человек остается висеть, едва касаясь кончиками пальцев пола, либо не касаясь вовсе. Одна из моих самых любимых пыток, жертва выглядит настолько беспомощной, словно ребёнок. Применил её и в этот раз, вооружившись тяжёлой битой, дабы нанести нашей расфуфыренной проблеме роковые удары. Мужчина пытается вглядеться в лицо, скрытое тканевой маской, нелепо открывает рот и ёрзает, что в его ситуации не очень удачный вариант. — Что?! Почему? Мне сказали, что меня отпустят, я все рассказал! Отпусти меня! Первая стадия — приказы. О чем они все думают, когда так деловито разговаривают на волоске от смерти? Из-за рта во все стороны брызгает слюна, красные глаза выпучены, одежда порвана в нескольких местах. — Тише, дядя. Я тоже этого не хочу, но у меня такая работа.—замахиваюсь, но удар наносить не собираюсь, всего навсего играюсь. — Стой-стой! Проси что хочешь, у меня есть деньги! Я заплачу сколько угодно! Вторая стадия — торг за жизнь. — Думаю, я побогаче тебя буду, что ещё предложишь?—скучающе опираюсь на биту, поправляя волосы. Депутат бегает глазами по пустой бетонной комнате. — Я-я... Я не знаю! Что угодно, проси что угодно! — Правда? Он судорожно кивает, будто в припадке. — Хочу на Луну, устроишь?—прищуриваюсь. — Кон-нечно! Конечно! Отпусти меня и я все устрою!—на его лице проскакивает что-то вроде улыбки, но исчезает с ударом в бок. Я постарался прицелиться прямиком в рёбра. Боль должна быть невыносимой, подтверждение тому — рваный крик. — Ещё хочу другого президента, устроишь?—бью по другой стороне, вопль смешивается с всхлипами и соплями, по виду, текущими со всех щелей. Мужчину раскачивает, похож на грушу для битья. — Устрою, отпусти меня, пожалуйста, прошу тебя. У меня семья, две дочери. Третья стадия — мольбы. Он заикается в каждом слове, я еле уловил смысл. — Как мило, дочурки. Но ты уверен, что тебя кто-то ждёт?—достаю рабочий телефон и запускаю видео отснятое вчера. На полу лежит голая измученная женщина, на теле хорошо видны следы от верёвок и ужасающих размеров гематомы. — Посмотри, это твоя дорогая жёнушка. Хочешь узнать, что случилось с девочками? Мужчина опускает взгляд, грудь прерывисто поднимается, из глаз ручьём бьют слёзы. Ответа не следует. Честно, я сам понятия не имею, что с этими двумя. — Пожалуйста, отпустите меня, я никому ничего не скажу, правда. — Да харе мямлить, че как сопля? Аж бесишь.—несколько ударов приходится по лицу. Спустя пару секунду он выплёвывает зубы, из рта непрерывно вытекает кровь. — Пиздец, вот сидел бы ты тихо, ничего бы этого не было. Одна морока. /Артём/ Я боюсь бедности. Боюсь остаться без денег, без удобств, без своей квартиры. Я боюсь того, что мне придется считать деньги, следить за расходами, смотреть на ценник, жить, завися от зарплаты. Мне никогда не приходилось сталкиваться с этим лично, но я был близко знаком с человеком, который родился без рубля и умер, все еще его не имея. Мне было шестнадцать. Помню как праздновал свое день рождение в маленьком кругу друзей, вернее сказать, одноклассников. Нас было около семи человек, мы ели торт, начинки в котором были разными, обсуждали вкус, пытаясь угадать верный. Тогда еще все включали свои любимые песни, и каждый раз когда звонили родители, приходилось выходить из основной комнаты. Мы безусловно выпили в тот вечер, даже, я бы сказал, конкретно напились. Внутри бушевали странные чувства. Держа бокал красного вина или бутылку пива, казалось, что мы уже совсем взрослые. Сейчас, вспоминая это, мне сложно назвать себя как-то иначе, если не ребенком. Но именно в то время, в тот год, все было другим. Я ощущал этот этап взросления, я предвкушал взрослую жизнь, ждал свободы. В этот ветреный период, уже почти приняв свою ориентацию, я, может, хотел подтвердить свои чувства к парням. Искал "того самого", но в голове не укладывался точный образ. Сначала приглядывался к друзьям, к одноклассникам, к папиным друзьям. Затем решил, что лучше поищу на каком-нибудь примитивном сайте знакомств. Указал, что мне есть восемнадцать, и начал поиски. Лайкали почти постоянно, а затем быстро сливались, когда я отказывался скидывать фотографии. Меня это смущало. Да и в принципе напоминало проституцию. Тогда я притих на пару месяцев, а скачав приложение вновь, начал оценивать анкеты и сам. Так, я наткнулся на Ваню, чье имя было записано как: "Иван". На фотографии был парень с милым лицом и приторной, хитрой улыбкой. С темно-коричневыми волосами, растрепанными в разные стороны. Как и любой петербуржец, он сидел на крыше, с фоном на закат. С самого начала он повел себя не так, как остальные парни. Он начал с общения. Это сильно повлияло на мое отношение к нему, Ваня быстро добился моего доверия, а потом и чувств. Ему, на тот момент, был двадцать один год. Это еще больше располагало меня, хотя, сейчас я уже и не помню, почему повелся на студента. Мы встретились с ним дважды, перед тем, как я признался, что мне всего шестнадцать. Думал, что Ваня будет банален и быстро отошьет меня, ведь, как и всем в таком возрасте кажется, что ты уже достаточно умен и интересен, чтобы общаться с людьми старше, поэтому не понимаешь, почему же все взрослые, так рьяно избегают близкого общения с тобой. Но парень снова отличился, выдав что-то вроде: "И что? Нам же интересно вместе.". Со временем наше общение стало постоянным, я уже не мог представить свой день без десятка сообщений ему. Он был не против моей активности, еще больше поддерживая ее. Стал встречать со школы, провожать до дома, гулять на выходных. Я откладывал многие дела и отказывался от поездок с отцом. Часто опаздывал к учителю английского, так как задерживался на прогулках. Ваня был разговорчив, при этом спокоен и уверен в себе. Он постоянно повторял, мол, зачем волноваться зря. Вначале меня это раздражало. Казалось беззаботным и глупым, я считал его безответственным. Но позже, узнав о его ритме жизни, все встало на свои места. Но перед этим, хочу добавить, что Ваня предложил мне встречаться еще до того, как мы впервые поцеловались. Это тоже крайне удивило меня. Я не знал как перейти к этим самым романтическим отношениям, о которых я так сладко мечтал. Хорошо, что мой молодой человек, на тот момент, взял всю ответственность на себя. Мы медленно перешли к более тесному телесному контакту, пока не поцеловались у моего дома, что, как мне думалось, было чем-то безумным. Каждый день, проведенный с Ваней, поджигал мой интерес к его личности все больше. Мое сердце с каждым разом все сильнее рвалось к нему, я все чаще думал о нем, о нашем будущем. Время, которое мы посвятили друг другу, было сказочным… Он позвал меня в гости. В тот день я даже нарядился, не поленившись. У меня особо не было вкуса, с этим всегда помогала Лиса, но именно тогда, я решил, что могу и сам выбрать то, в чем пойду к нему. Каков был мой шок, когда я переступил порог сырой четырехкомнатной квартиры. Первое, что я увидел — дети. Двое парней, в грязных майках, с черным котом в руках, неслись в мою сторону. Ваня аккуратно сдвинул меня, спрятав свое лицо. Было ему тогда стыдно или он просто был огорчен, не знаю. Может, ему и вовсе было плевать. В доме стоял запах табака, дешевых сигарет. Старые обои, напоминавшие о, когда-то еще целом, советском союзе, в некоторых местах надрывались. Плинтуса были деревянными, а из-под них виднелась черная грязь. Ваня не объяснялся у порога, просто сказал: "Не разувайся". Я тоже ничего не ответил, молча последовав за ним. Парень держал меня за руку, ведя в самый конец, через один поворот. Захлопнув тяжелую коричневую дверь на защелку, он наконец взглянул мне в глаза. Я был напуган, думаю, по лицу это было явно заметно. Ваня улыбнулся, выдохнув, почесал шею. А затем выдал: "Прости". Тогда я испугался пуще прежнего, сразу же схватившись за его запястья, тянул руки к себе за спину, падая в объятия. Я и сам хотел спрятаться. Меня пугали грязные стены, полы, безымянные дети и, как я тогда сообразил, это была многосемейная квартира, где каждый платил за комнату, в которой жил. Плохо помню тот день, забыл, как тогда объяснялся Ваня и что именно говорил. Но его слова сильно сказались на моем отношении к нему. Я стал чувствовать жалость. Время шло, мы все крепче общались. Весной начались первые намеки на секс, я отказывался. Всю ситуацию тогда смягчали деньги. Что за деньги? Да так… Просто, после всего услышанного, я стал иногда "дарить" ему деньги. Долго рассказывать о том, как я их выпрашивал и почему решился на это. Примерно в марте, мой отец улетел в долгосрочную командировку. Первое, что мне пришло в голову — надо позвать Ваню в гости. Решив не мелочиться, я пригласил на ночь. И этот весенний день я тоже плохо помню. Ярко вспоминается лишь то, как он осматривал мою комнату, мои вещи. Когда он спрашивал на все разрешение и вечно оглядывался на меня, показывая то, что нашел где-то. Ближе к ночи мы выпили немного из отцовских запасов. Сидя в полумраке перед телевизором, на котором крутили роман, мы целовались. Точно! У меня тогда встал почти сразу, я еще так неловко слез с Вани, а тот схватил меня за бедро, оставив на месте. Кажется, у меня тогда и уши покраснели. Парень уложил меня на диван, продолжая целовать. Без спроса он залез ко мне в трусы. Мне понравилась его решительность. К концу моего десятого класса, я чувствовал себя в отношениях куда свободнее. Пропала та неловкость, неудобство при встрече. Уже без страха, я ходил к нему домой. Разные темы, что стали все чаще подниматься в диалоге, не загоняли нас в тупик. Мы обсуждали наше мировоззрение, мнения, то, чего боимся, о чем мечтаем. Честно, меня всегда напрягало его уставшее состояние. Ваня мог говорить, не останавливаясь, но скрыть измученный вид лица у него никогда не выходило. Причиной того могла быть и подработка, и наркотики, и одиночество, в какой-то степени. Возможно, ему не хватало именно родительской любви. Насколько я знаю, у парня не было родственников, людей, что знают его с детства. Ваня не умеет проявлять заботу, плохо справляется с агрессией и не всегда находит верный подход к людям. Его настойчивость, порой, перерастала в грубые указы. Когда ему хотелось чего-либо, он сначала просил, затем настаивал, а после уже переходил границу, начиная заставлять человека. Я запамятовал момент, когда отец перестал давать мне денег, но отчетливо помню один июльский день. Пришел, как обычно, в гости к Ване. У порога терлась бабка в старом халате, в руках у нее был таз с грязным или чистым бельем. Я поздоровался, быстро прошнырнув мимо нее. Уже без трепета, я открыл дверь комнаты, где сидел Ваня, склонившись над рабочим столом, усердно крутил косяк. Все же он отвлекся, с улыбкой идя ко мне. Я расставил руки, он просунул их снизу, крепко обхватывая талию. Пока я стоял спиной к двери, парень протянул руку. Послышался звонкий щелчок. Я не придал этому особого значения, мы почти всегда закрывались. Скорее всего, мы поцеловались, я прошел к дивану, уселся, закинув ноги на табурет, где стояла пепельница. Окно в его комнате всегда было открыто, то и верно, можно задохнуться, если не проветривать ежесекундно. Через время, хорошенько покурив, Ваня примазался ко мне. Сначала он терся у моих ног, повторяя одно и то же: "У тебя такие кукольные ножки". Я даже посмеялся, когда услышал впервые, но после раза десятого, становилось страшно. Отталкивая парня от ног, со смущенным: "Перестань", я все еще пытался не обидеть его. Ваня сел, посмотрел мне в глаза, через секунду поцеловав. Внутри нарастала тревога, пытаясь выяснить причину ее возникновения, сводил все к тому, что фраза из его уст звучит и впрямь неприятно. Я знал, что в безопасности рядом с этим человеком, но почему-то внутри, всегда таились сомнения насчет того, что он не тот, за кого себя выдает. Все наши любовные "игры", ласки и поцелуи, стали углубляться, еще больше возбуждая меня и моего парня. Как и обычно, он прижал меня к дивану, нависая надо мной. Я улыбнулся, а он оскалился. Открыв дверь его скудной комнаты, я застал перед собой двух мальчиков, все в тех же майках. Толкнув их, я направился к выходу. Ноги еле держали, продолжая дрожать, а все лицо было красным и точно опухшим. У порога сидела девушка, лет двадцати, она вытащила глаза из телефона, взглянула на меня и вновь уткнулась в экран. Меня изнасиловали. После этого случая, Ваня пропал. Он не отвечал на звонки, на сообщения. Домой к нему ходить, я не решался, а караулить не менее опасно, так еще и глупо. Думаю, что я никогда не смогу забыть тот месяц, когда из головы не выходило: "Ему нужен был лишь секс.", "Это всё, что его держало?". Я сидел дома, боялся выйти, боялся встретиться с ним. Мне хотелось кричать, мне хотелось ударить его. Я жалел о потраченных когда-то деньгах. Я вспоминал как курил с ним то, что он купил на свою зарплату. Я плакал над тем, как много всего упустил, проведя время с ним. В конце сентября, когда я уже смирился с тем, что был оставлен, мне позвонил один из его друзей. Тогда у меня сердце замерло, я лишь смотрел на экран, где светилось тупое погоняло, что дал ему Ваня. Подняв трубку на одной из перемен, я услышал: "Здаров, Тём. Помнишь же меня, да? Я это.. В общем, бля, сказать должен. Давно, наверно, должен был сказать. Бля, с чего бы начать…", парень долго мялся, извинялся, а затем быстро сказал: "Ваня сбросился". Бедность — это болезнь. Человек, родившийся без рубля, умрет без него же. Он обречен, также как и обречена его судьба. Никто не вылезает из этой ямы, никто не сможет ощутить той же беззаботности, что и люди, имеющие деньги. Я понял это тогда, когда поступил в университет. Все еще думал о Ване, о том, что он тоже мог быть студентом. Тоже ведь хотел учиться. Не смог. Он не смог даже поступить. Просто, потому что у него не было того, что есть у меня. Так он и умер, не познав истинного счастья в деньгах, разбившись о сухой асфальт, не оставив даже бедной записки со своими сожалениями и словами любви.