Человекобог, Богочеловек или просто Демон?

Отец Фёдор всегда казался мудрым и добрым настоятелем. Однако смотреть на красивого, умного и молодого Преподобного Отца каждое воскресенье равнодушно и без задней мысли оказалось физически невозможно. Может поэтому ты и задержалась после проповеди в одно из воскресений, чтобы поговорить с ним, чтобы рассказать о своём грехе, чтобы получить прощение или, наоборот, утоление длительного искушения. Всё ещё сильно пахло ладаном, когда последняя женщина, в последний раз перекрестившись, выскользнула за дверь. Отец Фёдор продолжал стоять на пресвитерии¹, задумчиво вглядываясь в частицы пыли, парившие в лучах света, просачивавшегося через витражи. Ты продолжала молча стоять на кафельном полу и пересчитывала генуфлектории². Достоевский понял, что уходить ты не собираешься, и всё-таки обратился к тебе: — Ты что-то хотела, дочерь божья? От его слов внутри у тебя что-то дёрнулось, тело онемело; пришлось собрать всю оставшуюся силу, чтобы ответить: — Да, Преподобный Отец, я хотела кое о чем Вам рассказать, — голос дрогнул. Он посмотрел на тебя снисходительно, сошел с алтарных³ ступеней и присел на ближайшую скамью. — Ну, что? — Достоевский попытался изобразить участие, но во всех его жестах и складках сутаны⁴ таилось раздражение. Раздражение от того, что красивая молодая девушка находится так близко к нему, однако он священник. Ты оказалась настоящим запретным плодом, змеёй искусительницей, Евой, которая смогла бы втянуть его в пучину греховности. Когда-нибудь, а может и совсем скоро ты выйдешь замуж, обретёшь плотское и платоническое воссоединение с каким-нибудь мужчиной, возможно, Фёдор даже сам обвенчает вас. А ему, Достоевскому, священнослужителю католической церкви, остаётся только целибат⁵ и долгие годы наедине с этими холодными сводчатыми стенами и бездушными скульптурами на стенах. — Святой Отец, — обратилась ты к нему и вырвала его из дурных мыслей. Фёдор увидел, что ты встала на колени перед ним, и сердце его пропустило удар. — Отец Фёдор, — ещё раз позвала ты, прежде чем увидеть осмысленность в устремлённом на тебя взгляде, — я хочу рассказать Вам, — язык споткнулся, — хочу рассказать, что я давно грешу в своих помышлениях, — ты перевела взгляд на пол, по которому Преподобный нервно постукивал ногой. — Ну же, продолжай. Я тебя слушаю, — голос священнослужителя прозвучал глухо, его взгляд задержался на твоих гладких волосах прямо перед его коленями. У тебя во рту пересохло: как он отреагирует? Наверное, прогонит или накричит. «Как я вообще посмела такими помыслами опорочить светлое лицо нашего пастора⁶?» — думала ты, уже порываясь, не объяснив ничего, выбежать из собора. У Достоевского сильнее забилось сердце: зачем он принял священнический сан? Зачем добровольно лишил себя простых плотских радостей? Неужели треклятая церковь этого стоила? Неужели счастье в загробной жизни действительно стоит бесконечного одиночества по ночам? — Я хотела признаться в том, что... — голос на секунду замер, — уже несколько месяцев прелюбодействую⁷ в своих мыслях, — почти прошептала ты в пол, однако он услышал. Услышал и сначала не ответил. Только нога застучала по полу ещё быстрее и раздражённее. Ты не посмела ослушаться и стыдливо подняла голову на Достоевского. Его темные, колкие глаза смотрели внимательно и строго. — Повтори ещё раз, — слышишь ты приказной тон. — Святой Отец, меня несколько месяцев посещают развратные помыслы, а ещё я иногда поддаюсь искушению ласкать себя, — слова застревают в горле, слезы наворачиваются от стыда. Достоевский внезапно ухмыляется так жестоко и холодно, что глаза его, кажется, сжирают тебя изнутри. — «Вы слышали, что сказано древним: не прелюбодействуй» — Евангелие от Матфея, глава пятая, стих двадцать седьмой, — отчеканил он и замолчал в своей убийственной ухмылке. — Преподобный Отец Фёдор, — судорожно зашептала ты, неожиданно для себя кладя ладони на его колено и чуть приподнимаясь, — Вы можете очистить мой грех? Достоевский рассмеялся: — Милая, глупая развратница, тебя это не спасет. Ты думаешь, я не знаю, с кем ты прелюбодействуешь в своих мыслях? Ты пачкаешь мой чистый облик в своём порочном восприятии, — он издевательски склонился почти вплотную к тебе. От стыда, страха и неожиданно возникшего возбуждения ты залилась слезами почти у него на коленях. Он не обратил внимания на твою реакцию, лишь продолжил: — Ты прелюбодействовала перед богом, грязная блудница. Теперь твоё невинное тело не принесёт тебе пользы, потому что твоя душа развратна. — Пожалуйста, помогите мне очиститься, — умоляла ты, стоя на коленях перед ним, и глядела на него жалкими покрасневшими глазами. От твоего унизительного положения внутри Достоевского что-то приятно закололо. Он вновь снисходительно ухмыльнулся и продолжил издеваться: — Бог уже не простит тебя. Ты опорочила себя, грязное порождение Асмодея⁸. Богу мерзко находиться с тобой в одной церкви. А ну-ка не опускай взгляд, падшая женщина! — он резко, грубо и больно схватил тебя за подбородок и сильно сжал щёки. Ему оказалось жизненно необходимо видеть твой обреченный взгляд, устремлённый на него, как на последнюю надежду; нравилось, как ты дрожала от скопления эмоций и чувств. — Простите, простите, пожалуйста, Преподобный Отец, — подаваясь ещё ближе, едва шептала одними губами ты; тепло внутри неожиданно быстро разрасталось, — я великая, великая грешница, я не заслуживаю жить. Тут Достоевский вдруг отпустил тебя, резко встал так, что ткань сутаны задела твоё лицо, слезы успели оставить на ней влажные следы. Священнослужитель быстро обошел тебя и ровными шагами направился к сакристии⁹, но остановился в дверях, бросил взгляд на тебя, всё ещё стоящую на полу, и сказал всё так же равнодушно, но уже более спокойно: — В следующее воскресенье можешь прийти в исповедальню¹⁰ за час до мессы, я буду ждать там, — после чего с громким хлопком закрыл дверь служебного помещения. Ты позволила себе повернуть голову на звук, однако уже не увидела Отца Фёдора, а поймала лишь укоризненный взгляд Христа со скульптуры распятия.