Человекобог, Богочеловек или просто Демон?

Прозвенел звонок, обозначив начало твоей любимой литературы, а учителя всё ещё нет в классе, но оно и к лучшему, ведь не все одноклассники в сборе, и, вероятно, не появятся в полном составе в ближайшее время. До Нового Года осталось несколько дней. Дверь наполовину приоткрылась, в дверной проем проскользнул худощавый, среднего роста, однако красивый парень, в наглухо застёгнутой белой рубашке, с плотной вязаной жилеткой поверх неё, черных школьных брюках и меховых зимних ботинках. Шапка-ушанка, за которую его всегда ругали учителя, как обычно, красовалась на его чёрных волосах, слегка прикрывающих лицо. Глубокими темными глазами он оглядел класс, осознал своё везение прийти раньше учителя и сел на свое привычное место перед тобой, за вторую парту крайнего ряда. Облокотившись на стену и закинув ноги на соседний, постоянно пустующий стул, он выложил роман про студента-Наполеона и прикрыл глаза, ожидая прихода учителя. Свою белую шапку-ушанку он как всегда не снял. — Федь, — тихо обратилась ты к нему, — ну ты хотя бы шапку снял, она снова ругаться будет. Он открывает глаза и лениво оборачивается на тебя. «Ну и что? Ты же знаешь, что ничего существенного они мне не сделают, если им всё ещё нужны мои мозги. Полают и отстанут», — бесстрастно произнёс Федя, прежде чем снова прикрыть глаза. Он — один из умнейших учеников не то что класса, а всей школы, к тому же надежда семьи и настоящий бриллиант на фоне бестолковых братьев. Федя тебе даже нравится: слишком выделяется на фоне остальных независимостью и интеллектом. Может быть, по этому, а может и по другим неизвестным тебе причинам закрыт, отчуждён и имеет долю высокомерия во всех жестах и словах. В классе стоял умеренный гул, но практически ничего не цепляло слух, лишь раздражающе тикали часы. Несмотря на то, что ты тепло оделась: в оранжевый объемный свитер и темно-зеленую велюровую юбку в сочетании с черными плотными колготками, жарко не было. Хотелось спать. Звонко цокая каблуками, будто лошадь копытами, в кабинет вошла долговязая и тощая учительница с распущенными, гривообразными, чёрными волосами до плеч и прогнусавила что-то про плохую погоду. Класс встал. И Федя тоже встал, равнодушно уставившись на учительницу. Она заметила, что он не снял головной убор. — Достоевский, сними шапку, в ней нет нужды: в школе давно дали отопление, — сделала замечание женщина, уставившись на него маленькими черными глазками. — Лилия Юрьевна, вы ведь прекрасно знаете, что у меня проблемы со здоровьем и я постоянно мёрзну. Я не буду снимать шапку, — с нарастающим в голосе раздражением пробурчал твой одноклассник. Лилия Юрьевна не ответила, только посадила класс и загудела о «великом замысле великого романа «Преступление и наказание», вышедшего из под пера не менее великого Федора Михайловича Достоевского». — Повезло же оказаться полной тёзкой её любимого писателя. Вот родители поиздевались, конечно, — прошептал Федя, улыбнувшись, чуть склонившись к тебе и кивнув на размахивающую в запале руками учительницу у доски. Ты тоже улыбнулась, но ничего не ответила: старалась записать из фанатичных речей Лилии Юрьевны хотя бы что-то осмысленное. — Таким образом, ради своих корыстных целей Раскольников убил ни в чем не повинную старушку. Возомнил, будто может вершить судьбы, решать, кто «права имеющий», а кто нет. Он поставил свои личные цели... — не прекращая, зудела учительница. Федя уже поднял руку, очевидно, желая возразить, но Лилия Юрьевна лишь отмахнулась от него, не желая слушать ещё чью-то точку зрения. Тогда он встал, быстро нашёл в книге нужную страницу и громко прочитал: «По-моему, если бы Кеплеровы и Ньютоновы открытия вследствие каких-нибудь комбинаций никоим образом не могли бы стать известными людям иначе как с пожертвованием жизни одного, десяти, ста и далее человек, мешавших бы этому открытию или ставших бы на пути как препятствие, то Ньютон имел бы право, и даже был бы обязан... устранить эти десять или сто человек чтобы сделать известными свои открытия всему человечеству». Учительница замолкла, сонная пелена спала с класса, ребята повернулись на нарушителя привычного порядка урока. Ты лишь безмолвно дёргала его за рукав рубашки, пытаясь предотвратить катастрофу, но он этого даже не заметил. — Так в чём Родион Романович не прав? — поведя глазами по классу, сказал Достоевский. Учительница было раскрыла рот, чтобы возразить, но Федя продолжил: — Единственная ошибка Раскольникова заключалась в том, что он оказался не готов восстановить справедливость: слишком слаб морально и физически, слишком невнимателен и опрометчив. А ведь благое дело сделать хотел: спасти мать и сестру от нищеты, дать себе хороший старт для карьеры, облегчить жизнь бедным людям. А старуха, прошу заметить, думала только о себе: студентов буквально грабила, а до того, что её сестра «поминутно беременна» ей и дела не было. А куда младенцы-то девались? Не удивлюсь, если эта карга их в ведре топила, зато деньги... Деньги в монастырь завещала.. какая благодетельница! — он на секунду замолчал, чтобы перевести дух, но Лилия Юрьевна успела подбежать к нему, схватить за плечо и потащить к выходу, крича: «Дожили, Раскольникова поддерживаем! Уроки срываем! Чтобы не было тебя больше на моих уроках!». На каждом слове её чёрная грива смешно встряхивалась. Гнусавый вопль больно вбивался в мозг Феди, заставляя его морщиться. Он вырвался из костлявых рук учительницы. — Больно надо мне. Я сам пойду, — отчеканил Достоевский и громко хлопнул дверью. Лилия Юрьевна ещё несколько минут трясла костлявыми руками и гудела о невежестве учеников. Когда она наконец-то успокоилась, ты попросила выйти. Учительница даже не заметила, как по пути к выходу ты стянула с крючка под партой рюкзак Феди и забрала книгу с парты, чтобы передать их хозяину, ведь тот явно больше не попадет в этот кабинет, по крайней мере, сегодня. В коридоре царил полумрак: зелёные обои казались в нём серыми, за окном третьего этажа только начинал золотить небо рассвет. Федя, прикрыв глаза и опершись на стену, сидел на скамейке напротив кабинета, из которого ты только что вышла. — Я вещи твои принесла, а то ведь она не пустит обратно, — передавая большой чёрный рюкзак и книгу, сказала ты и тут же смутилась, чувствуя неловкость от нарушения тишины. Твой приятель открыл глаза — в сумраке они казались совсем чёрными — принял рюкзак, тут же кинул его на скамейку слева от себя и улыбнулся: — Спасибо, а то у меня там чай, ни дня без него не протяну. А роман, кстати, хороший. Не понимаю, почему его у нас так ужасно преподают. Что ты думаешь об этом? — он внимательно заглянул тебе в лицо. Ты пару секунд неловко потопталась на месте, думая о том, что если вскоре не вернёшься в класс, то получишь сполна тоже. А впрочем черт с ней, с этой Лилией Юрьевной. С тяжелым вздохом опустилась по правую сторону от одноклассника. Тем временем Федя выудил из рюкзака небольшой термос с черным чаем, с характерным щелчком открыл его и сделал глоток обжигающего чая. — Ну так что? — спросил он, вновь глядя на тебя. — Если честно, я думаю, что Раскольников — дурак. Надо ж было так сгубить и себя, и близких. Да и закон подлости: не знал он, что Дуня буквально через неделю получит три тысячи рублей, вот подождал бы ещё немного, и всё было бы хорошо, — сминая край подола темно-зеленой юбки из плотной ткани, ответила ты и посмотрела в глаза Достоевскому. Тот усмехнулся: — Вот только читать было бы уже неинтересно, — а потом спросил, не глядя на тебя. — Чай будешь? Он горячий, если тебе холодно. Ты кивнула, и он передал тебе термос, даже в полумраке удавалось разглядеть рисунок: тёмные очертания гор на светлом, немного серебристом фоне. Ты сделала глоток, и чай действительно оказался горячим, но зато с бергамотом; горло приятно обожгло, но на глазах выступили слёзы. — Действительно горячий, — цокнула языком ты и вернула термос хозяину. Федя чуть-чуть склонился вперёд и, внимательно заглядывая тебе в лицо, спросил: — А что ты думаешь о «злодеях»-миссионерах? О тех, кто стремится очистить мир от плохих людей, чтобы всем жить стало лучше, комфортнее и справедливее? Они-то действительно правы, по-моему. — Я думаю... — ты немного смутилась от столь пристального взгляда. От твоего собеседника пахло чаем, — думаю, что это бессмысленно, вот. Не в том плане, что не нужно наказывать преступников и восстанавливать справедливость, нет. Мир невозможен без греха, пока в нём существуют люди, ведь бог создал нас способными на выбор между добром и злом, стало быть, никто не в праве отнимать у человека свободу выбора. К тому же, редкий человек, имея силу, не станет ей злоупотреблять. А ещё обычно такие, как ты говоришь, «миссионеры» часто начинают сносить всех на своем пути, считая каждого, кто не подчиняется ему, угрозой миссии, и превращаются в конченных психов, как Ягами Лайт из «Тетради смерти». Вот, — тяжело выдохнув на последнем слове, ты закончила свое рассуждение. Федя смотрел в стену и барабанил пальцами по скамье несколько секунд. Потом все так же, не глядя на тебя, ответил: «Может быть, ты и права, не знаю. Но тогда получается, что я не прав. Это мне не нравится, я подумаю ещё и отвечу как-нибудь попозже». Ты самодовольно усмехнулась. Издали по коридору послышались шаги, а сразу после голос директора: он разговаривал по телефону с кем-то. Федя быстро кинул термос в раскрытый рюкзак и шепнул тебе, что пора сматываться отсюда. Так вы и поступили, исчезнув за дверьми, ведущими на лестницу. В школе было всего три этажа, но имелась лестница и выше, ведущая к выходу на крышу. Он представлял собой небольшую деревянную дверь, из-под которой прилично дуло. Перед дверью была лестничная площадочка, вдвое меньше стандартной. Обычно ученики здесь курят, но сейчас сюда запрятались и вы с Федей. Переведя дух, вы услышали звук удаляющихся вниз по лестнице шагов. Федя стоял спиной к выходу на крышу, ощущая слабость в теле даже после такой небольшой физической нагрузки, его рюкзак уже лежал у стены. Ты сидела на верхней ступеньке лестницы и поправляла пучок, заколотый большой золотой заколкой, по форме напоминавшей ракушку, и растрепавшийся от бега на короткую дистанцию. — Зачем ты на холодное села? Вставай давай, — вдруг опомнился твой одноклассник, — давай, давай, не хватало ещё, что бы ты заболела. — Тогда и ты не стой на сквозняке, тоже мне врач нашелся! А знаешь что? А давай танцевать, — поднимаясь с лестницы, совершенно неожиданно для самой себя бросила ты, — в том смысле, ну, чтобы не мёрзнуть. Федя, не ожидавший такого предложения, удивился, однако быстро нашел в телефоне песню и положил его на рюкзак. Тихо, чтобы никто больше не услышал, заиграл «Фейерверк» Электрофореза. — Позвольте, — твои ладони оказались в ладонях одноклассника. — Ой, они у тебя такие тёплые. Рассвет, наконец добравшийся до окон лестничной площадки, красиво золотил стены. Танец представлял собой набор странных движений, волосы растрепались ещё сильнее, но было забавно, хотя любой взрослый, наблюдавший за вами, подумал бы, что школьники совсем с катушек слетели. Не успела песня закончиться, как прозвенел звонок. — Черт, меня Юрьевна зароет, — не успев отдышаться, ты ринулась обратно на третий этаж. Но Федя всё же остановил тебя: — Вряд ли она заметила твоё отсутствие, но лучше я сам заберу твои вещи. Это будет и для тебя безопаснее, и для меня веселее: давно хочу каргу эту окончательно довести. Только подержи мои вещи, пожалуйста. Он передал тебе рюкзак и скрылся за дверью кабинета литературы. *** Тридцатое декабря выпало на четверг, в последний день перед новогодними каникулами уроки сократили. Погода за окном была хорошая — «мороз и солнце» — прям как Пушкин писал. Семестровые оценки уже выставлены почти у всех, и, несмотря на недавнюю выходку, по литературе тебе всё-таки поставили пять. На последнем уроке практически никто уже не работал, только троечники кое-как пытались решить спорную оценку и ответить хотя бы что-то. Учитель истории без интереса выслушивал их рассказы. Федя спал лёжа на парте. Несмотря на предвкушение праздника, было скучно сидеть просто так: ты теребила висящую возле тебя мишуру, а иногда и отрывала от неё по мишуринке, тогда, вертясь, блестящая волосинка падала на пол. Натянув оценки троечникам, учитель пожелал классу хороших каникул, попросил не выходить на лёд и отпустил учеников. Сразу же прозвенел звонок. Кабинет практически опустел, но ты не спешила убегать, тебе предстояло сделать ещё кое-что перед новым годом. Разбуженный шумом, Федя сонно приподнялся и недовольно оглядел кабинет. — Т/и, свет выключишь и дверь прикроешь, хорошо? — с этими словами учитель истории вышел из класса, притворив за собой дверь. Пустой кабинет был тебе только на руку. Ты вытащила из рюкзака серебристый подарочный пакет. Твой одноклассник потянулся, а потом, глядя на тебя, спросил: «Почему ты всё ещё сидишь?». Ты молча встала и, пробормотав: «С наступающим», поставила пакет на парту между вами. Он, казалось, даже не смутившись, достал из пакета подарок — серый вязаный свитер с горлом. Снова теребя подол юбки, ты потупила взгляд и заговорила: — Я не знала точного размера, вязала на глаз, поэтому он может быть немного большим. Достоевский уже успел его надеть, отчего шапка съехала набок и чуть не слетела. Свитер действительно оказался просторным. Федя быстро обогнул парту и, не спрашивая, обнял тебя. От этого неожиданного действия твои щёки налились краской. Хотелось спрятаться. Отпустив тебя, он заговорил: — Спасибо, только у меня для тебя ничего нет, к сожалению. Я даже как-то и не подумал, — а потом довольно улыбнулся и, сверкнув глазами, продолжил: — но теперь я просто обязан сводить тебя в кафе на каникулах. Когда тебе будет удобнее?