О проклятиях, от которых не сбежать

Ему снился сон. В зыбкой реальности к Дарклингу всегда приходила Алина — удивительно ярким, ясным образом, будоража прежде покойное сознание, — принося с собой запах весенних цветов, согретых на солнце, и утренней росы на белой полоске обнажённой кожи. Она улыбалась. Дрянь, которая предала его; которая едва не погубила их, пользуясь его минутной слабостью и скверной. Это было коварно. Это было расчетливо. Дарклинг, правда, восхитился — «способная ученица», отразившая прежде нанесённый удар по её хрупкому сердцу. Он восхитился и приобрёл ещё одного врага. Впрочем, некоторые его противники были более мудрыми, опытными, сильными, чем девочка-сирота, отринувшая их связь. Так почему, тьма побери, она продолжала настойчиво являться к нему во снах? О, Алина могла быть нежной — теплой, как солнце, смеющейся, с пылающим огнём в глазах — зовущей его, влекущей, словно сирена на дно моря. Он скучал по этой сладко-терпкой, берущей врасплох искренности. В этих снах она гладила его лицо и разделяла меж их губ лепестки синих ирисов, доверчиво подставляясь. Но Алина была и другой. Она ластилась к нему, словно кошка — гибкая, мягкая, с жемчужной улыбкой, спрятанной за губами цвета спелой вишни. Когда он, обезволенный и расслабленный, разрешил подойти ближе, ещё ближе, до разделенного меж ними вдоха, ладонь Алины неизменно оказывалась на его шее, жадно душа. — Мой драгоценный, — она ловила отчаянные глотки воздуха с его губ и сжимала-сжимала-сжимала пальцы на горле, — отчего ты бежишь от меня? Она была проклятием, ядом, и белые волосы казались явственным знаком смерти. Впрочем, в глубине души, Дарклинг признавал, что получал некое извращенное удовольствие от каждой их сессии — словно без конца давил на гноящуюся рану, наслаждаясь новыми витками пульсирующий боли, доказывающей, что он ещё жив. Надо сказать, со временем, во снах всё чаще появлялась вторая версия — жгучая, оглушающая, отравляющая. Он лишился ночного покоя, просыпаясь на рассвете взмыленным, усталым. В груди засела новая, неприятная тяжесть, от которой он не мог избавиться. В первое время генерал не особенно обращал на это внимания — списывая на последствия чрезмерного использования скверны; да и работы, как всегда, было навалом — разрушенный дворец стоило восстановить, народные волнения, распространяющиеся словно чума, поиски новых союзников не терпели отлагательства. В столицу постепенно стекались его сторонники, и примерно с такой же скоростью дезертировали солдаты Первой и Второй армии. Дарклинг отлично понимал, что беглецы ещё напомнят о себе — набегами, разбоями, убийствами и прочим хаосом… Он ужесточил наказание за предательство на общем собрании генералов и военного министра: — В силу военного положения любое уклонение от исполнения обязательств будет караться штрафом и понижением в должности. Дезертирство же будет караться казнью, — объявил Дарклинг. Он внимательно проследил за тем, как дернулась щека военного министра. — Необходимо собрать всю страну воедино, — Дарклинг отпил воды — в горле и груди стоял ужасный сухой ком, — любой ценой. Поэтому я жду от каждого из вас проведения агитации среди солдат. Чем быстрее, тем лучше. — Мой царь, — вмешался один из временных предводителей Первой армии, генерал Колтаков, — агитацию какого рода Вы желаете видеть? Объединять людей под черным знаменем, при всем моем уважении, представляется… весьма рискованным. Министр и даже временный генерал Второй армии, один из людей Дарклинга, заметно напряглись. Дарклинг же кивнул, принимая его слова к сведению. — Ценное замечание. Данное мероприятие прошло бы успешно для Второй армии, но не для Первой. Он поднялся со своего кресла и сделал несколько шагов к окну. Тяжесть в груди не покидала его уже который день и Дарклинг открыл окно, чтобы насытить воздух кислородом. Солнце на миг ослепило его, привыкшего к мраку. Очередное напоминание об Алине ударило отголоском, фантомом пережитой боли, но он лишь выпрямил спину сильнее, с гордостью и величием повернувшись к своему совету. — Как и мы, все равкианцы хотят объединения и наступления мира. Солдаты единым фронтом будут бороться против наших общих врагов: Фьерды, Шу Хана, бандитов, разбойников, дезертиров и других предателей, кем бы они не были. Им не обязательно выступать под моим знаменем; но они могут быть под покровительством Святой, которая дарит свет, мир и истину. Юной Святой, которая была так неосмотрительно похищена нашими врагами и которая жаждет к нам вернуться. Такая правда им подойдет, генерал Колтаков? Старый генерал кивнул: — Вполне. Кроме того, что Санкта-Алина отнюдь не с нами. Дарклинг поднес сжатый кулак ко рту, сдерживая прорывающийся наружу кашель. Он внимательным взглядом обвел совет, чтобы непреклонным тоном ответить: — Это вопрос времени.

***

В следующее утро всё вдруг стало понятным — он долго не мог прокашляться, пока не оставил на ладони синие лепестки в алых нитях собственной крови. Дарклинг несколько мгновений недоуменно смотрел на лепестки в своих ладонях, вспоминая, где видел эту яркую синеву, пока его не поразила ужасная догадка. «Какая забавная насмешка судьбы, — он остро усмехнулся, и несколько свежих капель крови окропили ворот его ночной рубашки. — Твой удар всё-таки настиг меня, Алина». Влажное, тяжелое в груди отозвалось ноющей тоской, когда он подумал о ней; о белоснежных волосах, чья хозяйка являлась к нему каждую ночь. Ситуация действительно казалась ироничной — ему, разливающемуся соловьем о эпохальной силе их общности и более банальной, обоюдной симпатии, какая бывает на физическом уровне между мужчиной и женщиной, приходится прочувствовать последствия их связи на себе. Цветочная болезнь поражала немногих — страстно и безответно влюбленных, чье сердце со временем оплетали смертоносные путы, всегда ждал крайне печальный итог. О, он бы многое отдал, если бы увидел выражение лица Алины при новости, что она является виновницей его болезни. Это была бы радость? Отвращение и стыд? Горечь, затапливающая сознание? Дарклинг не привык гадать, но ему было бы очень приятно при виде смятения на её миленьком, юном лице. Этим же днем Дарклинг отправился в свою библиотеку — когда-то он привозил в Малый дворец книгу о цветочной болезни, весьма позабавленный особенностями этого недуга. Кажется, на востоке её называли «ханахаки». Нужно было узнать, сколько времени ему осталось. И можно ли выкорчевать эту дрянь из своего сердца.

***

Шли дни, полные заботой о государственных делах. О Николае и остальных повстанцах новостей не приходило: те засели в бескрайних просторах Равки и прятались не первую неделю, словно крысы. Вместе с ними на дно залегли и Багра, и Алина. Мысли Дарклинга днем и ночью снова возвращались к ней. Алина. А-ли-на. Его свет, бережно хранимый в глубине памяти, его дар, предназначенный миром и в то же время проклятие, снедаемое остатки его павшей души. Жадность сделала его уязвимым. Особенно сейчас, когда цветы ириса заполонили его изнутри. От этой болезни не существовало лекарства — как не существовало противоядия от тех ужасных, разъедающих душу и мозг чувств, которых в народе называли любовью. Дарклинг всегда боялся таких серьёзных, глупых слов. Ни одна его привязанность не была такой крепкой, такой фатальной. Может, это расплата за долгие годы свободы, незнания о том, что однажды на свете родиться дитя, способное заклинать солнце, быть его противовесом? Наверное, в её сопротивлении тоже есть смысл — ведь они две половины одного целого, равные и одновременно разные. Две стороны одной монеты. И Алина Старкова не была бы Алиной Старковой — храброй, юной, сильной и столь неопытной, в самом деле — если бы не пыталась бежать от своей судьбы; но это бесполезно, ведь все дороги мира рано или поздно приведут её к нему. Это и правильно, и губительно. Однако Дарклингу не привыкать к трудностям — он, как всегда, вырвет победу зубами, отвоюет, выцепит когтями, захватит чужую волю тьмой. Даже если эта победа будет означать его собственное поражение и отдавать горечью на языке. Он мог подождать год, два, даже несколько десятилетий — сущая мелочь в череде бесконечных лет. Терпение по истечению времени стало его сильной стороной; но времени у него теперь не было. Об этом ему немилостиво напоминали беспокойные сны и бесчисленные пятна крови на рукавах. Время идет. Генерала Киригана накрывает острое осознание, что он может и не дожить до их следующей встречи наяву. Он приходит к ней поздним вечером, бестелесным видением, угрожающе нависает тенью за плечом — Заклинательница солнца листает заплесневевшую, знакомую книжку за тяжелым столом и застывает, словно почуявший опасность зверь, только когда его дыхание шевелит волосы на светлой макушке. Алина молча оборачивается, смеряет его прохладным оценивающим взглядом. На ней простое светлое платье, явно не размеру. Она сильно похудела, и выглядит усталой, больной. Впрочем, её вид облегчает застоявшеюся боль в груди, и ему становится как будто легче. Не надолго. Дарклинг жадно щупает, обгладывает темными глазами её осунувшиеся черты как сладкое доказательство ответных страданий. Она усмехается бледными губами: — Вижу, наша последняя встреча оставила свой отпечаток не только на мне. — Мне нравится твой новый цвет волос, — дарит он ответную колкость. Забавно, но в ночных видениях реалистично передались и выбеленные, выцветшие локоны. Как услужливо иногда работает память. Он подхватывает тонкую прядь, прокатывает её меж пальцев, — маленькое напоминание о нашем поцелуе. Готов поспорить, ты и так не можешь его забыть. Алина почти не меняется в выражении лица, только чуть морщится. Впрочем, едва заметный румянец, разукрасивший её скулы, говорит сам за себя. — Жаль, что мне так и не удалось тебя убить. — Брось, — он отпускает её волосы и заглядывает в открытые записи, — без меня тебе было бы одиноко. Штудируешь дневники моего деда? Узнала что-нибудь новое? — В очередной раз поняла, что у Морозовых безумие передается по наследству. Он насмешливо фыркает, снова оглядываясь по сторонам. Длинные полки книг покрыты полупрозрачной завесой, словно пеленой, но Киригану точно не знакомо это место. — Куда тебя завела нужда, милая? Я так полагаю, Апрат решил познакомить тебя со своим гостеприимством. Он не лучшая компания для такой молодой девушки. — Не лучшая, — эхом отзывается Алина. Губы её раздвигает едкая, печальная ухмылка. — Но даже гнилой священник приятнее тебя, — выплевывает желчно, и возвращается к желтоватым, отсыревшим страницам. Шуршат перелистываемые записи. Он не подаёт виду, что его задели её слова — только прикрывает аспидные глаза на секунду, сдерживаясь. «Она ужасна». — Ты могла бы наслаждаться мягкими перинами в Большом дворце. Гулять под солнцем и выздоравливать, — говорит он заботливо, сцеживая разбавленную личным расчетом нежность из своего старого, мертвого сердца. — На помосте два трона. И один из них твой. Она усмехается. — Ты словно навязчивый торговец, Дарклинг. Пытаешься втридорога продать мне то, что я не возьму и даром. Уходи. Ты тратишь моё время. Время. Которого у Дарклинга осталось так мало. Интересно, догадывается ли Заклинательница о втором смысле брошенной фразы? Слова её — концентрированный металл, тяжелый свинец, оседающий пулями в груди. Если бы Дарклинг не был воплощенной вечностью, наверное, ему было бы весьма больно. — Ты никогда не сможешь избавиться от меня, — шепчет, наклонившись к её уху. Он — кривое зеркало, кошмар, свитый из самых ужасных черт Алины Старковой, которые ей только предстоит в себе увидеть, вытащить на свет. — Не сможешь забыть меня, — Дарклинг на мгновение прикасается губами к тонкой, как бумага, коже на девичьей щеке; Алина отшатывается, когда чужое горячее дыхание ошпаривает скулы, и отворачивает голову. Он отстраняется, молча скользит взглядом по худой фигуре напоследок — запечатляя образ, запоминая детали. — Я вернусь. Алина ничего не отвечает.

***

Чертовы цветы оплетают гортань, делая голос ниже и хриплее. Он кашляет, кашляет, царапает короткими ногтями раздраженное горло и грудную клетку. Воздух с трудом проходит в легкие, разгоняет кислород по венам. Промучавшись всю ночь, Дарклинг поднимается с первыми лучами солнца и встает перед умывальником. Он с силой давит пальцами на корень языка, а затем сплевывает кровавую желчь, синие лепестки и святые знают что ещё. Кислый привкус разливается во рту. На сухих, красноватых глазах выступает влага, и генералу приходится долго умываться ледяной водой из кадки, сгоняя подступившую тошноту. Вытерев лицо полотенцем, он кидает небрежный взгляд на распустившиеся бутоны, плавающие в воде и его крови — цену за неожиданную, крепкую привязанность к девочке-сиротке. Он прожил так много лет, видел восходы и падения многих великих городов, наблюдал за расколом ледников во Фьорде в начале наступившего тысячелетия и отделением Керчии от Нового Зема. Он жил, страдал, убивал и создавал. Дарклинг был уверен, что рожден для больших событий, чтобы править, защищать свой народ, но застрял на многие годы при богомерзком, ограниченном обществе двора недалекого царя Ланцовых и теперь потихоньку умирает от неразделенных чувств к той единственной, что не желает его видеть. Какой жалкий конец. Он чувствовал это кожей, всеми обостренными чувствами хищника, который принял не один бой. Смерть ходила за ним по пятам, оплела сетями его легкие, словно объятиями. У него, как всегда, был план даже на подобный случай — если однажды болезнь не позволит ему встать с постели. Но Александр Морозов был бы не Александром Морозовым, если бы не продолжил бороться за свою жизнь. Он снова приходит к Алине. Она дремлет, свернувшись калачиком на узкой кровати, словно запертый в камере узник. Из-под одеяла трогательно торчат голые пятки. Под его весом матрас прогибается. Алина чутко ведет головой: — Кто? — бормочет. — Я, — он подкладывает самый край подушки под голову, — помолчи и спи, будь добра. — Что… — Я устал. И был бы очень благодарен, если бы ты выполнила мою просьбу. С замиранием сердца он следит за тем, как Алина рвано выдыхает и удивительно послушно елозит на своем месте, продвигаясь ближе к стенке. Вот так, спросонья, ему удается сойти за сон или в кои-то веки напереться на доброе расположение духа заклинательницы. Впрочем, и это не так важно. Родной запах весны обещает ему покой. — Волосы! — шипит Алина, когда он задевает рукой белую прядь. Дарклинг убирает локоть и мягко целует её в затылок, почти мгновенно проваливаясь в сон, расслабившись, отпустив себя, так и не заметив, что Алина задержала дыхание от его жеста. В конце концов, даже такому чудовищу как генерал Кириган требуется пристанище. Алина обещала ему покой.