Приказал долго жить

Арсений ведь просто хотел пообедать. Стянул с себя надоевший за полдня белый халат и, схватив кошелёк, поплёлся на первый этаж в столовую. Кто же мог подумать, что один слишком хорошо известный Попову ученик превратит обычный вторник в бешеную погоню за чужой жизнью? И медбрат, глядя на то, как спит на кушетке одиннадцатиклассник, только и может, что накапать себе в стакан с водой валерьянки. Арсений Сергеевич Попов был одним из лучших выпускников медицинского факультета. С его характеристиками, отметками и данными за учебные практики многие больницы сами писали на факультет с просьбой о том, чтобы студента распределили к ним после выпуска. Декан оставил этот выбор перед самим выпускником. Так парень в двадцать три года попал в хорошее место, где ему обещали не только вполне себе неплохую зарплату, но и дальнейшее трудоустройство. Сам Попов знал, что государственная больница — мера временная. В его планах было наработать хотя бы немного лет стажа и перейти в частную клинику. Но его планы на жизнь рухнули в одно холодное декабрьское воскресенье, когда недавнего студента-медика пригласили к главврачу. Арсений не боялся — знал, что нигде не накосячил. Но тогда зачем он сдался старшему? Тот по-доброму принял его. Вообще-то главврач был не только потрясающим специалистом, заслуженно занимающим своё место, но и просто хорошим, понимающим человеком. Удивительно, как сильно Попову повезло с начальством. Жизнь вчерашнего выпускника вроде как должна была наладиться после того, как врач ему сказал: «Мне поступило интересное предложение…» — и надо сказать, долгое время Арсений сам не верил своему счастью. Три месяца интенсивных курсов, тысяча и одна проверка на профпригодность, чтобы потом занять не пыльное, но прибыльное место врача в частной школе. Им требовался молодой (чтобы лучше ладить с детьми) и хороший специалист, способный на многие медицинские манипуляции. Арсений хорошо прижился в школе. Он был симпатичным и сильно не отсвечивал, не напрягая начальство и других работников. Не то, чтобы ему нравилось общение с детьми, но он умел находить к ним подход, поэтому на его столе в какой-то момент появилась небольшая вазочка с разными конфетами, которыми ученики могли угощаться. Но контингент в школе был, мягко говоря, разнообразный. Были тихие, спокойные ребята, которые захаживали к нему за таблеткой от головной боли и сладким угощением. Но их — совсем мало. Обучение в этом месте обходилось родителям школьников недёшево, поэтому все эти «мажоры» развлекались как могли. Многие девочки попадали к нему с низким давлением, тошнотой или полуобморочным состоянием, потому что худели. Кто-то — с очевидными симптомами беременности. Кто-то становился жертвой местных «королей». У кого-то были частые травмы из-за спорта… Как бы там ни было, Попов должен был решать все эти проблемы. Работать так, чтобы родители не жаловались, что за их отпрысками не следят, — его задача. За это ему платили даже больше, чем предлагали в той клинике, куда он планировал пойти после государственной больницы. Но среди всего этого разнообразного контингента учеников был один, из-за которого нахождение Арсения в школе в последние пару месяцев стало похожим на Ад. Антон Шастун. В тот год, когда молодой врач только пришёл на работу, мальчишка перешёл в шестой класс. Жизнерадостный, улыбающийся ребёнок. От него веяло каким-то солнцем, летом и хорошими днями августа. Медбрат называл его то зайчиком, то котиком, то солнышком — а мальчишка появлялся у него на пороге с завидной частотой. Неуклюжий несмышлёныш постоянно ходил с побитыми коленками и локтями, которые и обрабатывал ему врач. Он всегда боялся йода и довольно забавно сжимал небольшими тонкими пальчиками края кушетки, пока парень, сидя перед ним на одном колене, обрабатывал ранки. Всхлипывал. Утирал рукавом кофты сопли и недовольно сопел. «Ты умничка, котёночек, — ласково гладил худое бедро мальчика Попов, опуская штанину вниз. А потом протягивал самый большой леденец на палочке, который у него только был. — Заслужил за своё терпение». Глаза мальчишки тут же прояснялись, будто это не он пару минут сидел и шмыгал носом, потому что больно и надо подуть на ранку. Он хватал леденец за палочку и улыбался так тепло, что у Арсения что-то в груди перемыкало. «Будь аккуратнее», — на прощание. Потом Шастун начал приходить к нему и просто так. Ему нравилось в медкабинете у Арсения. Нравился сам врач и разговаривать с ним. Нравилось как будто тайком таскать конфеты из вазочки (Попов ведь всё видел, но только снисходительно улыбался). И Арсений, сам того не желая, прикипел к ребёнку. Зачем-то запомнил, что у него аллергия на крупы; что он любит кислые мандарины и ненавидит синий виноград; что ему больше нравятся пастельные оттенки и совершенно не нравятся почти все виды спорта, потому что они «грубые». Зато ребёнок был фанатом балета и спортивной гимнастики, но заниматься ни тем, ни другим отец ему не позволял — Попову было почти физически больно смотреть на то, каким грустным из-за этого выглядел мальчишка. Он знал, что у Антона есть дядя, который тайком от родителей водит племянника хотя бы посмотреть на всё это. Трогательный ребёнок превратился в долговязого подростка, который всё так же захаживал к Попову, но уже не так часто. Он иногда играл в баскетбол с одноклассниками, хоть ему это и не нравилось; пил энергетики в больших количествах, из-за чего Арсению однажды пришлось отпаивать его успокоительными, потому что у старшеклассника чуть сердце не перестало работать. Шастун всё так же любил кислые мандарины, а перед новым годом всегда оставлял в медкабинете для врача немного угощений: очень сладкие цитрусы без косточек, имбирные пряники и корицу в палочках (чтобы медбрат мог сварить себе любимый глинтвейн). Школьник иногда ввязывался в драки, но никогда не говорил причин. И всё так же нетерпеливо сопел на кушетке, потому что больно. Но в одиннадцатом классе мальчишка потух. После летних каникул Антон вернулся не свежим и отдохнувшим, а как будто убитым, морально истощённым. Он ходил в безразмерных худи поверх рубашки — потому что униформа — и прятал осунувшееся лицо в капюшоне. Худой стал невыносимо — ноги-палки, руки-спицы и торчащие кости, которые однажды Арсению довелось увидеть. Шастуна нельзя было встретить в медкабинете не то, что просто так, а даже по какой-нибудь причине. Парень просто замкнулся, отсел на последнюю парту и как будто хотел исчезнуть. За две недели рассорился со всеми друзьями и одноклассниками; через месяц где-то начал прогуливать и курить за школой, а ещё через несколько недель — прямо в туалете. Попов сперва думал, что его накрутили родители с учёбой, но Антон начал прямо-таки беспощадно забивать на неё, хотя, несмотря ни на что, природную смекалку и интеллект так просто не растерять — у одиннадцатиклассника по-прежнему были хорошие оценки. Антон почти не появлялся в столовой, всё чаще затыкал чувство голода сигаретой и каким-нибудь энергетиком. Несколько раз падал в обморок — Арсений приводил его в чувства, по старой памяти хвалил, предлагая конфеты, но мальчишка либо булькал что-то неразборчивое в ответ, либо грубо обрывал все попытки врача как-то наладить прежний контакт. Попов выписывал ему освобождения от физкультуры, а после и запрет на любые физические нагрузки только потому, что видел по состоянию чужого тела: немного спорта — и смерть захочет его обнять костлявыми руками. Врач и ученик разругались в пух и прах. Антон чётко дал понять, что никаких откровений не будет; что не нужны ему эти чёртовы конфеты, а от кислых мандаринов его тошнит уже — поэтому «запихайте их себе в задницу, Арсений Сергеевич». И если бы на этом всё прекратилось, то Попов был бы даже немного счастлив, но… Шастун, кажется, сошёл с ума. Одна за другой как из рога изобилия сыпались на голову врача попытки суицида. Когда заморить себя голодом не удалось, потому что Попов и школьный психолог, знающие о проблеме, следили за подростком, он решил вскрыть себе вены. В туалете во время алгебры. И один бог знает, что случилось бы с Антоном, если бы медбрату не приспичило. Мальчишку, к счастью, удалось спасти, хотя тот был не особо рад. Бледный, с большими синяками под глазами он лежал на кушетке и злобно зыркал на врача. Что-то противно засосало под ложечкой у мужчины. Какое-то время всё было относительно спокойно. Начался февраль. Психолог провела профилактическую беседу со школьником, некоторые ученики стали называть его психом, откровенно буллили, но Шастун не делал ничего. Будто наслаждался всем тем презрением и ненавистью, что сыпались на него. Арсению казалось, что только он один искренне сожалеет подростку; хочет помочь ему. И несправедливо наталкивается на возведённую вдруг стену. Проходит несколько недель. Очередной вторник — и Антон удивляет Попова до глубины души. Светлая макушка обнаружилась за одним из столиков в столовой, хотя парня там он давно уже не наблюдал. И стоило бы облегчённо выдохнуть, но только гадкое шестое чувство прицепилось к нему как банный лист. Арсений прикусил губу, всматриваясь. И, ужаснувшись, сорвался с места. Антон. Ел. Грёбанный. Рис. Его тарелка была уже наполовину пустой, рот весь испачкан, а липкие крупинки приклеились чуть ниже губы. Набитые щёки, опухшие глаза. И абсолютно безразличный взгляд. Попов отшвырнул тарелку: та полетела в стену и разбилась. Мальчишка ошалело пялился на врача, открывая рот. И, кажется, за всем удивлением, которое появилось в его зелёных глазах, можно было разглядеть какое-то облегчение. Словно ждал, что кто-то придёт, услышит его немой крик о помощи. Попов принялся давить на щёки подростка, вынуждая его выплюнуть то, что он через силу запихал в себя. Каша посыпалась, но тот съел и так слишком много для себя. Шастун зашёлся в приступе кашля, а потом положил руку к основанию шеи. Видимо, он почувствовал, что дышать было нечем. И принялся судорожно хватать ртом воздух, хрипеть. По красным щекам покатились слёзы. Арсений, матерясь и проклиная парня, запустил руку ему под воротник толстовки, расстёгивая пуговицы на рубашке. Хотя бы немного облегчить дыхание. — Да разойдитесь вы, — сдержав в себе рвущееся «блять!», Попов подхватил ученика и потащил в медпункт. Никто из тех, кто был в столовой, так и не понял до конца, что произошло. Арсений дал Шастуну антигистаминный препарат и в придачу вручил немного успокоительного по большей части для того, чтобы подросток уснул. Врачу и своих проблем в жизни хватало, а тут ещё и «золотая молодёжь» принялась фокусы выкидывать. Закидываясь валерьянкой, Попов и думать не хотел о том, что он никогда в своей голове не относил одиннадцатиклассника к числу мажоров. Но внезапно одного факта того, что он учится в этой школе, хватило, чтобы на адреналине спутать все мысли. Мужчина переживал за отца. Они с ним только недавно смогли полностью разобраться с долгами, которые на их голову больше десяти лет назад скинула мать со своим любовником, прежде чем исчезнуть из их жизней. Пока Арсений ещё учился в школе, Сергей работал не покладая рук, чтобы хоть как-то возвращать деньги заёмщикам и кормить семью. Им даже пришлось продать хорошую трёхкомнатную квартиру, которая досталась Попову-старшему от отца. Большая часть денег ушла на выплаты, а на остальные — купили захудалую однушку в каком-то богом забытом районе. Арсений рано пошёл работать, чтобы хоть как-то помогать отцу. Огромная нагрузка сказалась на пожилом мужчине. Теперь у него серьёзные проблемы со здоровьем. Попов работает на то, чтобы оплатить отцу лечение, лекарства и регулярные поездки в санаторий. И сейчас, находясь за много сотен километров от родного города, он не может сорваться и приехать, пока папа идёт к кардиологу. Арсений слишком волнуется о Сергее, а к нему на голову валятся подростки, которые могут позволить себе всё по щелчку пальцев, но почему-то загоняются из-за пустяков, которые, в целом, не стоят и выеденного яйца. И едкая усмешка каменеет на лице врача: для людей с золотой ложкой во рту жизнь — это просто хобби. И Арсений знал, что не имел права, но сорвался на Антона. В конце концов, этот мальчишка тоже не был ему чужим. Так уж вышло, что почти за пять лет врач считал его уже чуть ли не своим другом. И тут всё в голове смешивается в одну кучу — слова вырываются против воли. Арсений что-то говорит о том, что у него, в принципе, есть всё для хорошей и почти счастливой жизни. Да, Попов до кончиков ногтей считал, что материальное благосостояние на первом месте, но так просто сложилось. До того, как мама их предала, у него были какие-то семейные ценности и всё в этом духе. Но близкие люди могут воткнуть нож в спину, а деньги — создают неплохую броню. И в какой-то момент их разговор — скорее более-менее спокойный монолог старшего — превращается в скандал. — Я просто не понимаю, — медбрат стукнул рукой по столу. Колбочка с жёлтыми таблетками упала на пол и закатилась под какой-то шкаф. — Ты говоришь, что у тебя ничего не происходит, но потом пытаешься умереть. Что могло произойти такого у тебя, что ты решил, будто суицид — хороший выход?! — Арсений натурально бьётся в истерике. И плевать, что он часа два назад пил лекарства. Антон молчит, чем ещё больше бесит мужчину. — А впрочем — похуй! Хочешь умереть — валяй, никто тебя не держит. Бога ради, только не в школе. Если я не успею тебя спасти, то останусь без премии. Он бросает это так холодно и почти безразлично, словно Антон — тот самый Антон, с которым он так мило общался со своего первого дня на новом месте, — пустое место. У Попова воздух застревает в горле, он резко отходит от своего стола и старается не смотреть на парня. Тот напрягается всем телом, смотрит на мужчину убитым взглядом и резко выдыхает. В медкабинете двое, и оба не могут дышать. Попов смотрит на мальчишку и тут же понимает, что он сказал. Шастун выглядит, как котёнок, которого принесли в дом, отмыли, накормили и, поигравшись, выставили обратно за дверь. Его немного трясёт на кушетке. Взглядом мечется по помещению. — Антон, я… — Заткнись, — шепчет. Но Попов слышит и тут же затыкается, испуганно отшатываясь назад. — Заткнись, замолчи… — словно в бреду повторяет. Лихорадочно рвёт на себе дорогие цепи, стаскивает часы, даже серёжку из уха достаёт, но слишком резко: от мочки уха вниз по линии челюсти стекает капля крови. — Я правда не думал, что ты такой. Меркантильная… — и тут напрашивается оскорбление, но Шастун не может выдавить его из себя даже в порыве гнева. Он швыряет в медбрата свои украшения, достаёт из кошелька всю наличку, устраивая денежный салют, который Арсений до этого видел только в кино. — Так нравятся деньги? Да пожалуйста. Хоть жри их. Подавись. Но ко мне больше не приближайся. Антон хватает свои вещи и вылетает. Попов только тогда замечает, что у парня, похоже, от стресса начался тремор. Школьник так спешит уйти, что цепляет вазочку с конфетами. Арсений остаётся в кабинете один. Оглушённый хлопком двери и тихим, почти неразличимым всхлипом. На полу валяются деньги, разбитое стекло, конфеты и украшения. И часы, которые разбились и остановились.

16:48. У Антона никого не осталось