you are the most delicate butterfly on my finger

на его белой простыне очень холодно. когда рядом лежал еще кто-то, то чужое присутствие нагревало место, душу, сердце и даже, наверное, разум. кровать, пожалуй, не единственное место вечных воспоминаний. в последнее время, кажется, енджун живет только этими мыслями, его личная жизнь отошла на тысяча триста третий план. он надеется, что никто не узнает, почему цифры именно такая, но в календаре предательски горит дата «день рождения боми», что окрашена в красный цвет. он морщится, откидывая телефон в сторону, чуть не задев его об стену, хотя об стену разбить хочется скорее свою голову. все напоминает о нем. енджун никогда бы не подумал, что может настолько заполнить мозг человеком, настолько хорошо знать все привычки, любимые блюда, иногда кажется, что он слышит его громкий голос и задорных смех у себя в голове. — я схожу с ума, — выпивает стакан воды залпом, она оказывается ледяная, от чего по коже бьют мурашки. ощущение в доме отвратительное, потому что джун вспоминает, что помимо него в квартире больше ни души. — я действительно могу назвать домом то, что ощущается хуже тюрьмы для моего сердца? шумно выдыхает, он собирается погулять и его мысли все еще не покидает тайный агент тринадцать ноль три, енджун больше не противится воспоминаниям, кажется, это единственное, что у него осталось. бомгю во сне постоянно перелазил на подушку старшего, что хотелось ругаться, но злоба уходила ровно в момент тихого сопения счастливого малыша. в такие моменты енджун старался скрыть улыбку, укрывая его одеялом чуть повыше, чтобы было теплее, мягко прижимаясь и кладя руку за чужую спину. бомгю любил ходить по бордюрам, вечно пугая енджуна тем, что он вот-вот упадет, хотя ни разу этого так и не случилось. хотя старший сердце кровью обливал и ругался каждый раз, когда происходило подобное. гю лишь смеялся во весь голос, начиная бежать по довольно узкому бордюру. джуну не оставалось ничего кроме того, чтобы еле поспевать за этой настоящей занозой. помимо бордюра существовали ступеньки, которые бомгю, вероятно, тоже не воспринимал. прыгая через одну, две или даже три вперед, что енджуну пришлось приучить его вечно держаться за руку. так безопаснее. хотя однажды бомгю все же свалился со ступенек, разбив колени в кровь и даже немного похныкав о том, что он «больше никогда». на следующий день, конечно же, снова перепрыгнул через две, пока его колени заживали пластырями с гарфилдом. каждый раз останавливаясь перед зеркалом гю показывал язык или кривлялся, либо представлял себя моделью высшей моды. без этого не обходилось любое путешествие по квартире или даже вне ее. енджун вечно материл зеркальные поверхности магазинов, действительно не понимая толка в этом. бомгю фотографировал все и постоянно. никуда не выкладывая и, кажется, даже ни с кем не делясь. возможно, даже удаляя спустя три дня, но все равно его телефон какое-то время просто забит внезапными селфи, фотографиями, где енджун отнимает телефон, ног на бордюре, каких-то рандомных уличных животных, красивых и не очень закатов. в общем, полной ерунды всегда было полным полно. енджун думает, что в бомгю его бесили многие вещи. он давно уже не ребенок, подобное веселье давно перестало казаться веселым. хотя их поцелуи, вспоминает, были чисты и глубоки на многие километры. хотя смех бомгю раздражал из-за своей частоты, это, кажется, любимый звук старшего во всем мире. наверное, джун обманывает, что его что-то раздражало в гю. если бы это было так, он не вспоминал бы сейчас эти вещи как самое запоминающееся событие. — блять, мне так не хватает тебя и твоей неадекватности, боми. енджун сам начинает подсознательно переступать через две ступеньки, ходить по бордюрам узким или широким, фотографировать закаты перед сном и иногда себя, смотреть в зеркало дольше обычного. наверное, однажды он поднимет взгляд с ног на бордюре вперед, когда заметит чьи-то вансы в нескольких сантиметрах. «кто-то тоже предпочел бордюр дороге?» наверное, это окажется бомгю, наверное, это окажется судьбой. но сейчас енджуну остается лишь забираться в ледяную постель, зная, что никто больше никогда не займет часть его подушки.