Когда приближается гроза

Северус

      Невыносимая удушающая жара заставляет его постоянно обливаться потом, и Северус вынужден принять тот факт, что менять рубашки и белье каждый час невозможно, так что приходится мириться с окружающим его и других отвратительным запахом, едва ли исчезающим после скудного вечернего мытья с куском шершавого мыла. Жара то и дело сменяется налетающими за секунды грозами, поднимающими смерчи на беспокойной воде, но не уносящими духоту.       Раненых так много, что лекари не справляются. Их всего пятнадцать, и дай Мерлин десять из них понимают что-либо во врачебном деле. Кроме того, всеобщей напастью являются назойливые жалящие насекомые и тропическая лихорадка, убивающая быстрее драконьей оспы. Северус не сталкивался с ней раньше и пока что лишь наблюдает, на всякий случай прижимая платок ко рту и носу, за развивающимися симптомами: сыпью, кровавой рвотой и неконтролируемыми испражнениями, жаром и сильной непрекращающейся болью во всех конечностях. Рано или поздно человек, не получивший должного лечения, умирает от обезвоживания или упадка сил. А если он при этом ранен, шансов победить смерть практически нет. И Северус молча наблюдает, как пустеют койки, но тут же обретают новых, весьма ненадежных и временных владельцев.       Если бы только у него под рукой были разнообразные ингредиенты из аптеки! Он мог бы попробовать смешать вербену и эвкалипт, добавить пять или семь капель яда тарантула, хорошенько встряхнуть их, затем долить десять капель рябинового отвара, бросить щепотку безоара, а потом уже решить, стоит ли усиливать эффект волчьими ягодами. Впрочем, рецепт в голове Северуса выходит довольно сложным — должна быть и его простая вариация, но ее действенность необходимо проверять непосредственно на больном.       А больных на его глазах и руках умирают десятки, день за днем, с того самого момента, как их размещают в бараках для раненых, отводя небольшое сырое помещение под спальню с узкими кроватями и плохо огороженным отхожим местом.       На четвертый день беспрерывных забот, после которых все руки и рубаха измазаны кровью, испражнениями и рвотой, Северус замечает, как юный Джеймс падает в обморок у одной из подстилок, где лежит раненый в плечо мужчина.       Быстро поднявшись, Северус подходит к нему и, склонившись, проверяет его пульс, касается ладонью лба — и отдергивает руку.       Раскаленная, как песок в пустыне.       — Парень не жилец, — Джонс, что тащит носилки с двумя покойниками, сваленными друг на друга, мрачно сплевывает. — Завтра же и преставится. Силенок выбраться не хватит.       Северус тяжело выдыхает, пытаясь справиться с раздражением от бессилия. У них нет никаких лекарств, кроме самых распространенных вроде сушеных цветов ромашки и других трав, а также опиума. Колотые и резаные раны промывают и зашивают, пули вытаскивают наживую, изредка давая пациенту крепкий спиртной напиток. После такой процедуры любой пристрастится к одурманиванию, но и опиума хватает не для всех.       Никакой дезинфекции нет, и на жаре раны зачастую начинают воспаляться и гнить. Иногда Северусу кажется, что вся Ямайка представляет собой одно большое смердящее кладбище.       Тщетно он пытается поговорить с его превосходительством генералом: тот не пускает его и на порог, а все остальные заняты либо военными действиями, либо ранеными, либо похоронами — те же, кто умеет лавировать между этим, посещает бордель или играет в карты на деньги или опиум. Одна из девушек с весьма экзотической — и отталкивающей Северуса — внешностью пыталась завлечь его в свой полушатер, стоя на дороге, но он резко уклонился от объятий и всем своим видом показал, что крайне осуждает ее поведение.       Еще один недостаток обнаруживается на второй день работы, когда Северус понимает, что его волосы бессовестно отросли, а Констанция слишком далеко, чтобы привести его в человеческий вид. Не зная, имеет ли он возможность использовать магию, чтобы трансфигурировать какой-нибудь ненужный предмет в ножницы, Северус случайно находит черную шелковую ленту — и, ворча, что он напоминает франтов из голубых гостиных, только вымазанных в грязи, аккуратно перевязывает волосы.       Джеймс умирает стремительно, за сутки, как и предсказывал пройдоха Джонс, в агонии и бреду, вспоминая родные берега Шотландии. Северус молча накрывает его черным куском ткани, и могильщики, тут же подхватив тело, выносят его за пределы лагеря.       Полоща окровавленную рубашку в желтоватой воде, Северус думает о том, что все лекари не догадываются об истинной причине болезни: они полагают, что лихорадка передается от человека к человеку по воздуху, но Северус на пятый день приходит к выводу, что данная болезнь распространяется от укусов комаров, как и малярия. Джеймс расчесывал укус уже на третий вечер, да и на телах раненых, обмывая их, Северус замечал красноватые бугорки.       Раздевшись, чтобы смыть едкий пот, Северус внимательно осматривает себя, вооружившись треугольным осколком зеркала, но не находит никаких покраснений. Вероятно, ему до сих пор везло, но, учитывая, что лампы с мерзко пахнущими благовониями не отпугивают всех насекомых, рано или поздно и он подвергнется участи быть укушенным. К тому времени хорошо бы иметь хотя бы примерный рецепт зелья, что спасет ему жизнь — и не только ему.       Потом он вглядывается в свое лицо, загорелое и похудевшее, с черными блестящими глазами и носом с этой чертовой горбинкой, что стала извечным предметом насмешек.       И что только Гермиона в нем нашла? Северус никогда не питал иллюзий относительно своей внешности. Он ненавидел ее, потом учился принимать — потом забыл, что учился этому, и ненавидел вновь, затем наконец смирился и разделил известную идею о том, что внешность не имеет значения. Любой, кто не любит свое отражение, разделяет и лелеет эту идею, уверовав в потрясающую важность своих духовных добродетелей.       Натягивая еще влажную рубашку, снятую с веревки в отделении для стирки, Северус невольно вспоминает слова Гермионы о ее улыбке — о том моменте, когда он абсолютно серьезно отметил, что не увидел никакого изменения в ее внешности после заклинания Малфоя. Разумеется, он заявил это специально, потому что ее дотошность на занятиях утомляла его, и больше всего его утомляло, что она умна — и дружит с Поттером. Таким образом, Поттер всегда умудрялся оставаться одним из самых успешных учеников, ничего из себя не представляя. В нем нет ни амбициозности Лили, ни хваткости Джеймса — за исключением квиддича, но спорт, по мнению Северуса, не имеет никакого отношения к талантам в областях магических наук. И Гермиона сейчас с ним бы согласилась.       Северус усмехается, представив, как она в эту минуту гневно добивается своего, шагая по головам придворных и даже самого короля. Как странно при этом вспоминать ее всезнайкой в школе: Мерлин, да она подожгла его мантию весьма сложным заклинанием, будучи еще неопытной первокурсницей. Как он рвал и метал, расхаживая по кабинету Дамблдора с обожженной рукой! Мадам Помфри искренне не верила, что несчастный случай произошел на уроке.       Хмыкнув, Северус возвращается мыслями к зелью от лихорадки. Что, если попробовать рассмотреть местные растения? Целебными свойствами обладают многие из них: ямайская роза, гибискус, кора эбенового дерева, корни орхидеи, драцена, кожура манго, листья кордилины и многие другие. Проблема лишь в том, что их необходимо добыть — и попробовать смешать, а на это нужно время. Либо урезать и так крошечные часы сна, либо пренебречь обязанностями, но за этим последует наказание.       — Лекарь Снейп! — в дверях появляется фигура одного из солдат с тяжелым ружьем за плечами. — Вас просят пройти в лазарет для тяжелораненых.       — Полночь, Клиффтон, и моя смена окончена.       — Вас настоятельно просят прийти, сэр, и это приказ капитана. Приказы не обсуждаются, сэр.       Стиснув зубы, Северус неохотно идет за ним в соседний барак, где размещают умирающих и раненых, чьи отсутствующие шансы выжить видны невооруженным взглядом.       — Взгляните сюда, сэр.       Северус опускает глаза на молодого человека с развороченным резаным ранением животом и с ужасом узнает в нем Поллукса Блэка. Хрипя, тот тянет к нему вымазанную в густой крови руку, и Северус машинально касается ее, чувствуя, как к горлу волной подступает предательская тошнота. Он здесь седьмой день, а уже ненавидит и войну, и смерть, и чертово правительство, будь оно проклято. Сколько еще людей погибнет, корчаясь от страданий, чтобы светские вельможи набили свое брюхо золотом?       — Он шептал ваше имя, когда услышал, что мы говорили о вас как о толковом враче. Вы знакомы?       — Да.       — Вы сможете его спасти?       — Нет.       Северус сразу понимает, что пути только два: первый — позволить Поллуксу умереть, второй — использовать магию, а затем наложить на присутствующих Обливиэйт. Пути два, а времени почти нет: ранения в живот смертельны и в двадцать первом веке, а в восемнадцатом они мучительно смертельны. На размышления у него есть лишь несколько минут, а потом счет пойдет на секунды до вечности. Желание, нет — острая жажда — спасти хоть одну жизнь перевешивает осторожность, в этой жаре любой перестанет быть собой — и Северус, вытащив палочку, сначала накладывает Конфундус на военных, а затем живо принимается за рану Поллукса. Заживляющая магия требует терпения и вдумчивости, и Северус благодарит небеса за то, что его никто не тревожит целых двадцать минут.       Использовав Обливиэйт и заодно внушив военным, что Блэк на самом деле оказался легко ранен, он отсылает их в соседний лазарет к счастливым выздоравливающим, зная, что жизни юноши уже ничего не угрожает. Во всяком случае, до следующего утра.       — Как вы оказались на войне? — Поллукс жадно выпивает кружку воды, принесенную Северусом. — Разве вы не держите аптеку?       — Придворные интриги, молодой человек.       Поллукс притворяется, будто понимает, о чем идет речь.       — А как поживает мой брат?       — Прекрасно. Женился на мисс Пруэтт.       Поллукс от изумления широко распахивает серые глаза.       — Кастор?       — У вас один брат, насколько мне известно.       Поллукс смотрит на него с видимым недоверием как на сумасшедшего.       — Мисс Пруэтт согласилась выйти за него замуж? Ничего не понимаю. Она разве не отдала свое сердце Морису Мраксу?       Северус сдерживается, чтобы язвительное замечание о том, что именно она отдала Мраксу, не слетело с его скептических губ.       — Обстоятельства сильно изменились, молодой человек. Вы не были дома почти четыре месяца. Поверьте, за такой срок некоторые успевают гораздо больше, чем жениться на влюбленной в другого женщине.       Поллукс качает головой и опускает глаза на разорванную рубаху и испорченный военный камзол. Лицо его стало совсем смуглым, губы — бесцветными, и облик его изменился: из восторженного и чистого юноши он превратился в мужчину.       — Вы меня с того света вытащили, господин Снейп. Никто не видел, как вы использовали магию?       — Сомневаюсь. Время позднее, дежурный спит, потому что в этом бараке все равно не выживают. Спите спокойно. Думаю, вам давно не приходилось хорошенько высыпаться. И знаете что? Потребуйте отпуск и отправляйтесь домой.       Поллукс сбивает плоскую подушку плотнее и с наслаждением растягивается на грязном соломенном тюфяке.       — Вы правы, сэр. Жаль, что я не смогу попросить генерала отпустить вас вместе со мной. Послезавтра сражения начнутся в Панаме, некоторых лекарей отправят прямо на фронт: делайте что угодно, чтобы не попасть в приказной список. Живым оттуда не выбраться.       Северус осторожно пробирается мимо храпящих лекарей к своей кровати и ложится поверх простыни, служащей одеялом. Дьявол! Если сражения разворачиваются уже не в море, а на материке, дело дрянь. Разумеется, его отправят прямиком в мясорубку, и он ничего не сможет изменить, только превратиться в одно сплошное ожидание. Меньше всего Северусу хочется умирать — теперь, когда наконец появился смысл жить.       Утром, рассматривая дикий кустарник, растущий неподалеку от бараков и лазаретов, Северус слышит громкий голос Поллукса, доносящийся из отделения командования.       — Вы не имеете права отправлять меня снова на фронт: отпуск положен уставом, ваше превосходительство, — произносит Поллукс вежливо, но в голосе слышится дрожь раздражения. — Я хочу увидеть семью.       И сквозь мутное окно Северусу удается разглядеть генерала, к которому не пустили даже капитана Брэндона ввиду крайней занятости: худой, с жидкой бородкой, жестокими водянистыми глазами и идеальной выправкой — его сердце не трогают ничьи просьбы и увещевания. Даже прямое указание на устав оставляет его равнодушным.       — Я ничего не желаю слышать, лейтенант Блэк! Марш в казармы! Вы отправитесь на фронт вечером на корабле "Святой Георг", и я внес вас в списки. Завтра к ночи мы начинаем наступление.       Северус получает точно такое же распоряжение немногим позже, стоя на коленях у раненого в плечо мужчину и вытаскивая длинным пинцетом застрявшую пулю. Стенающий от боли мужчина не выживет: рана слишком глубокая, а крови он уже потерял немало. Впрочем, удача переменчива. Кто знает, вдруг ему повезет.       Секретарь водит пером по приказу:       — Работаете до пяти, господин лекарь. Затем — привести себя в порядок, поесть и направиться с вещами на пристань. Вам выделено место в трюме "Цветка Маргариты".       У менялы-еврея, суетящегося в порту, Северус покупает несколько листов бумаги и карандаш и, забравшись в гамак в трюме, к рассвету набрасывает три варианта зелья от лихорадки и прячет их во внутренний карман камзола.       Панамский перешеек встречает их неприветливым небом. Северус слишком плохо помнит эту часть истории Великобритании, чтобы знать наверняка, кто победит, а кто — проиграет, да это и не имеет значения: трупы лягут неровными рядами по обе линии наступления.       Их размещают во временном лагере в прифронтовой части. То и дело раздается грохот орудий, и земля вздрагивает под ногами, а в воздухе пахнет дымом и порохом. Северус на всякий случай перезаряжает пистолет, проверяет остроту кинжала и затягивает портупею.       Поллукс находит его накануне наступления, отложенного генералом на сутки ввиду неготовности всего войска к единому маневру. Северус сидит у костра, обдумывая, сколько капель яда тарантула справится с лихорадкой, а сколько — убьет человека. И пишет с краю от первого рецепта: пять — и ставит вопросительный знак. Гермиона наверняка бы заметила, что фармакология учитывает вес человека в дозировке лекарства, но зельеварение считает любое зелье универсальным. Или это заблуждение?       — Я бы предпочел умереть вчера, — Поллукс вынимает из кармана брошь в виде птицы с расправленными крыльями. — Кто знает, что принесет рассвет... Я все боялся спросить... О мисс Беате. Все ли у нее хорошо?       Северус решает, что ночь перед боем не лучшее время для правды.       — Ваша мисс жива и здорова, ждет вас домой, чтобы отправиться под венец. Василиска трюкам цирковым учит.       Поллукс приподнимает выцветшие брови.       — Василиска?       — Бросьте, неуместная шутка.       Поллукс приглаживает волосы. Поднявшийся ветер приносит с океана сырость и заставляет трепетать листья экзотических растений.       — Все, что я хотел бы — оказаться дома прямо сейчас. Матушка бы всплеснула руками да заплакала, Кастор бы обнял — так крепко, что искры из глаз, а Вероника бы прыгала на месте, и только ее гувернантка посмотрела бы на меня сурово и спокойно. А отец — он, возможно, узнал бы меня хоть на мгновение и похвалил, хоть похвала мне и без надобности. А затем я бы отправился к мисс Беате и принес ей наши садовые хризантемы. Они уже зацвели — август близится к концу.       Поежившись, Северус садится ближе к костру, вытягивая ноги, и жар огня касается своими щупальцами его лица, рук и подошвы сапог. Любопытно — он бы охотно послушал мнение Гермионы на этот счет — хватило бы ему сил трансгрессировать на столь огромное расстояние? Темный Лорд, скорее всего, смог бы. Возможно — Дамблдор.       Северус поднимает голову, разглядывая непривычный ему рисунок звездного неба.       Да, и ему самому до отчаяния хочется зажмуриться — и очутиться в Аппер-Фледжи, в доме, где он начал по-настоящему жить, а не существовать, рядом с женщиной, которую он любит. Он снова вспоминает о выборе, что ей предстоит, и вдруг впервые осознает, что она откажется не только от работы, которой посвятила много лет. Ему просто — он давно умер, он — сирота. А ее выбор лежит между одним-единственным мужчиной со скверным характером — и давними друзьями, любимой работой и стареющими родителями. Неужели она действительно выберет его?       Лили бы не выбрала — невидимые слова горечью обдают горячие губы.       Лили не страшилась рисковать своей семьей, не останавливала Джеймса, трижды вместе с ним бросала вызов Темному Лорду. Лили всегда ставила общее благо выше своего собственного счастья и счастья конкретных людей. Сын ее, впрочем, пошел по той же дороге: радостно умереть за других и забыть о себе — его высшая цель.       Северус же, вставший на путь самопожертвования и самоотречения как способа искупления самого страшного предательства — предательства любви, и путь этот прошедший до конца, считает, что личное благополучие намного важнее, чем несбыточные мечты о достижении вселенской справедливости.       — Вы еще вернетесь на родную землю, юноша, — произносит Северус вслух, чертя на земле веточкой бессмысленные линии. Ему чудится, что Смерть вместе с ними притаилась где-то у костра, грея свои кости. — Я не собираюсь думать, что зря спасал вас вчера и рисковал быть обнаруженным.       Красновато-розовый рассвет приносит громкие крики чаек, звон стали, топот сапог и крики командиров, а затем время, изменившись, перестает бежать по часовой стрелке. Оно словно замирает, а затем ускоряется, пропадает вовсе и, вернувшись, оглушает взрывами. Северус и двое других лекарей только и успевают оттаскивать раненых: линия фронта проходит так близко, что они видят противника, пытающегося прорваться сквозь ряды. Залпы пушек и разлетающиеся ядра и картечь падают все ближе, осыпая осколками и оставляя порезы. Северус, пригнувшись и прячась за повозкой, оглядывает поле сражения: люди умирают каждую минуту, земля затянута дымом и щедро поливается кровью — вытаскивать раненых до окончания боя пока что не имеет смысла. Все лекари только попадут под обстрелы и умрут быстрее, чем успеют кого-то спасти.       И тогда Северус замечает далеко впереди Поллукса Блэка. Тот медленно идет, шатаясь, зажимая рану на шее ладонью. Он почти что в самом эпицентре сражения — и позади него возникают ненавистные лица врагов в ярких мундирах. Северус одним движением вытаскивает шпагу и пистолет — и, перепрыгнув через мешки с песком, бросается вперед, чтобы вытащить юношу из боя.       Поллукс должен отправиться домой.       Испанские глаза и испанские фигуры встречаются ему на пути — Северус стреляет, пока не заканчиваются пули, бесстрашно отражает удар шпаги — десяток ударов — и прорывается вперед. Шумно так, что у него едва не лопаются барабанные перепонки. Слева и справа от него лежат изуродованные люди с оторванными руками и ногами, разорванными животами с выпадающими кишками, с обугленной кожей. Некоторые из них все еще живы. Падая и поднимаясь, Северус все же успевает схватить Поллукса за плечи и развернуть к себе.       — Идемте со мной! — кричит он из последних сил. — Я вас...       — Осторожно!       Поллукс отталкивает его, и пуля, свистя, мягко ударяется в мундир и застревает глубоко в области сердца. Белая брошь в виде летящей птицы раскалывается пополам и обагряется кровью. А в следующее мгновение взрывная волна швыряет Северуса о землю, звуки резко исчезают, и мир перед ним немилосердно трясется. Пытаясь отползти в сторону, Северус попадает под очередной картечный залп, и тело будто пронзают сотни жалящих ос. На губах выступает кровь, кровь же застилает глаза, капая со лба, Северус даже кашляет кровью, вдыхая пыль и грязь, и грудь разрывается от боли, а потом свет меркнет.

Гермиона

      Надев зеленую треугольную шляпку, присланную в подарок Айрис, Гермиона облачается в изумрудное платье и натягивает узкие белые перчатки с вышитыми на них розовыми тюльпанами. Мимоходом взглянув на себя в зеркало, чтобы не видеть отчаяния во взгляде, прячущегося за решительностью, Гермиона спускается в холл, берет с собой бархатную сумочку и накидывает на плечи теплый атласный плащ с шерстяной подбивкой.       — Я вернусь к обеду, Конни, — произносит она негромко, и служанка тут же выглядывает из кухни. Фобос ластится к ее ногам, выпрашивая кусочек мяса. — В худшем случае, к ужину. Ты не беспокойся, пожалуйста.       — Хорошо, мисс. Вы уж там их встряхните хорошенько.       София опаздывает. Запахнув плотнее плащ, Гермиона несколько раз проходит по дорожке в восточной части Риджентс-парка, наименее популярной у посетителей и потому практически пустынной. Небо хмурится и покрывается графитового цвета облаками, холодный северный ветер приносит моросящий дождь, напоминая о приближающейся осени. Сколько всего случилось с тех пор, как она спасла Снейпа из Визжащей хижины!       — Что вам угодно? — серебряный голос баронессы раздается за спиной, и Гермиона мгновенно оборачивается.       Женщины некоторое время разглядывают друг друга с откровенной неприязнью, а потом Гермиона холодно произносит:       — У вас есть власть вернуть господина Снейпа домой с войны, где гибнут сотни людей. С войны, до которой он еще не добрался.       София небрежно стряхивает дождевые крошки с синей парчи платья.       — Господин Снейп сделал свой выбор, мисс Грейнджер. Вы забрали его — так и спасите самостоятельно. Что остановит влюбленную женщину? Ничего. И никто.       Гермиона раздраженно поджимает губы.       — Боже мой, как мне смешно слышать о том, что мужчину, будто теленка, можно увести. Надеть веревочку на шею и утянуть за собой! Мужчины, баронесса, устроены куда примитивнее: если им хорошо рядом с женщиной, они и с места не сдвинутся.       София обиженно кривит губы.       — Напрашивается неприятный вывод, мисс Грейнджер.       — Сделайте его самостоятельно.       София с любопытством прищуривается.       — Вы не желаете отомстить мне за похищение? Вы действительно пришли лишь просить за господина Снейпа?       Гермиона гневно вскидывает голову.       — Я владею магией гораздо лучше вас, — замечает она негромко. — Советую вам не проверять мое утверждение, а лишь поверить ему. Я могла бы сотворить с вами весьма отвратительные вещи. По трансфигурации я получала неизменное "Превосходно". Но я не желаю вам мстить.       София горько смеется. И длинные сапфировые серьги подпрыгивают в такт ее смеху.       — Мисс Грейнджер, вы совершенно зря пытаетесь меня впечатлить.       — Я не пыталась.       — А, так вы все-таки не настолько благородная девица, какую строили из себя все эти месяцы. И у вас, оказывается, есть шипы и когти? Поразительно. Вот только у меня когти острее ваших.       Гермиона спокойно поводит плечом.       — Вам это только кажется, баронесса.       — А! Как вы заговорили. Пожалуй, это даже забавно.       — Послушайте, у меня нет времени на споры, — Гермиона стискивает пальцы. — Если вы отказываете мне в помощи, дело ваше и вам с этим жить. Мстить за себя я не собираюсь. Но я не прощу вам господина Снейпа, будьте уверены. Я терпелива — я очень терпелива. Но у любого человека есть свой предел, и вы его переступили.       София улавливает опасную нотку в тоне ее голоса и яростно произносит:       — Я всего лишь женщина, что боролась за счастье и проиграла. Я увидела в господине Снейпе человека, с которым смогу обрести спокойную жизнь... Вы не представляете, через что я прошла, мисс Грейнджер, какую боль и унижение я испытывала много лет почти ежедневно. Непрекращающаяся пытка...       — Честно говоря, мне абсолютно неинтересно, что за трудности выпали на вашу долю, баронесса, — равнодушно отзывается Гермиона. Гладкий локон, что закрутила Конни с утра, пушится от влажности и щекочет шею. — Невозможно выиграть любовь — никакими способами. Тем более такими низменными, как ваши. А ведь я когда-то считала вас достойной и умной женщиной. Жаль, что я ошиблась. Прощайте, баронесса.       Лицо Софии искажается такой мукой, что Гермионе на мгновение становится стыдно за свою грубоватую резкость.       — Вы знаете... Вы знаете, что он мне написал? — И она вынимает свернутый вчетверо листок бумаги. — За эти слова любая женщина отдаст все, что у нее есть. Будьте вы прокляты!       Подождав, пока баронесса исчезнет из виду, Гермиона поднимает с мокрой земли влажный листок. Почерк Снейпа хладнокровно заявляет: "Если хоть один волосок упадет с ее головы — вы об этом пожалеете, даю слово. Даже если я умру".       Гермиона слабо улыбается и прячет листок в сумочку.       Аудиенция у короля назначена у нее лишь на завтра, но завтра ждать невозможно, потому что каждый день важен, каждый день утекает сквозь пальцы как песок. Сражения на Панамском перешейке сначала выиграет Великобритания, но затем удача покинет ее, и война с Испанией затянется, а затем плавно перерастет в совершенно другой, масштабный конфликт. Но огромное количество солдат навсегда останется во влажной далекой земле.       Около парадной лестницы дворца Гермиона неожиданно встречает литературного критика и писателя Сэмюэля Джонсона, который давно не появлялся на приемах из-за долгой работы над биографией одного из известных английских поэтов — Ричарда Сэвиджа.       Сэмюэль, безукоризненно следующий законам придворной моды, вежливо целует ее руку и тихо говорит:       — Мисс Грейнджер, какая приятная встреча. Я наслышан о ваших ужасных обстоятельствах, могу ли я как-нибудь вам послужить? Вы же знаете, я имею связи в издательствах. Не хотите ли вы увидеть статью о том, как несправедливо поступили с таким талантливым человеком барон и баронесса Селвины?       Гермиона недолго раздумывает, вспомнив презрительный и уничтожающий взгляд Софии.       — С превеликим удовольствием, господин Джонсон. И я бы хотела подчеркнуть, как безжалостно и бессердечно отнеслась баронесса Селвин к человеку, который безотказно помогает всем, кто к нему обращается за помощью. Думаю, она невероятно расчетлива и беспринципна, и единственной ее целью было женить на себе талантливого мужчину, приближенного ко двору. Она никогда его не любила — лишь использовала в целях создания своего мира, полного иллюзий.       Джонсон тут же вынимает из кармана блокнотик с карандашом и записывает ее слова, улыбаясь уголком губ.       — Я все передам трем издательствам, мисс Грейнджер. Вы желаете, чтобы слова были завуалированы?       — Разумеется, нет.       — Вы отдаете себе отчет, что подобная статья нанесет достаточный урон по репутации прелестной баронессы?       — Со всей ясностью ума, господин Джонсон, — Гермиона вскидывает голову. — Женщине не стоит обижать женщину — последствия могут быть самыми неприятными. И зачастую необратимыми.       Попрощавшись с Джонсоном, Гермиона торопливо поднимается на третий этаж дворца, минует анфиладу комнат и останавливается напротив будуара короля. Его величество занят — на другое Гермиона и не рассчитывала — но она убедила камергера пропустить ее под предлогом чрезвычайно важного и безотлагательного вопроса, касающегося непосредственно безопасности короля. Войдя в гостиную, она тихонечко проходит вперед, не находя его величество, и спустя минуту из-за приоткрытой двери спальни доносятся громкие женские стоны. Покраснев, Гермиона случайно замечает сквозь широкую щель обнаженного короля, стоящего на коленях позади не менее обнаженной мадам Лестрейндж, страстно выгнувшей спину. Он двигается так быстро, как ему позволяет его пухловатое тело и небольшой живот, иногда подаваясь вперед и касаясь груди маркизы. Вздрогнув, Гермиона отводит взгляд: этот способ заниматься любовью не нравился ей никогда, она предпочитает видеть глаза любовника. Рон, конечно же, считал, что подобное не нравится ей лишь оттого, что она привыкла доминировать во всем, руководить всем — даже постельными забавами.       Оступившись, Гермиона неловко задевает платьем чайный столик, и чашка фарфора, упав на блестящий паркет, звонко разбивается вдребезги. Мадам Лестрейндж издает низкий протяжный стон, и спустя короткое время Георг появляется в гостиной, на ходу запахивая домашнее пурпурное платье, напоминающее безразмерный халат.       — Бог мой, мисс Грейнджер! В такой неспокойный час... Чем я могу вам помочь, дитя?       Гермиона, все еще пунцовая от смущения, покорно садится на диванчик, повинуясь приглашающему жесту короля.       — Я хочу просить у вас милости, ваше величество. Моего наставника, господина Снейпа, по ошибке отправили на войну.       Георг щелкает пальцами, и лакей, подбежав, собирает осколки разбитой чашки.       — Слышал, слышал. Но ведь он превосходный лекарь, мисс Грейнджер, а лекари чрезвычайно нужны на войне. Мы должны выбить испанцев с плодородной земли, а для того нужны человеческие ресурсы, и они гибнут. Я бы предпочел, чтобы у них была возможность выздороветь и дальше служить своему королю.       Гермиона изображает смиренную улыбку, сдерживая нахлынувшее желание трясти его с такой силой, чтобы оторвалась голова.       — Но вы забываете, ваше величество, что именно господин Снейп приносил королеве облегчающую настойку. Если самочувствие ее величества ухудшится, никто, даже я, не сможет ей помочь, ведь у меня не осталось точного рецепта.       — А мне господин аптекарь — через мальчишку-посыльного — отправлял отвар от нежелательных последствий любовных утех, дорогой, — мадам Лестрейндж появляется в гостиной завернутая лишь в огромную шаль и садится в кресло напротив Гермионы. — Подай мне сигару, Георг.       — Я бы еще хотела попросить защиты, ваше величество, — поспешно добавляет Гермиона, не теряясь под пристальным взглядом маркизы. — Баронесса Селвин уже совершала попытку убить меня, и я боюсь, что она предпримет ее снова.       Мадам Лестрейндж надменно кладет ногу на ногу.       — Эту неблагодарную суку давно пора принудительно выдать замуж. Она вздумала выйти за аптекаря, чтобы крутить им направо и налево, пользоваться его складом ума, да тот оказался не таким простаком, как ей хотелось, взял да и разорвал договоренность. Аптекари не женятся на баронессах, как бы те ни пытались их заполучить, они женятся на хорошеньких ученицах. Так что всему виной являетесь вы, я полагаю.       Гермиона коротко кивает, напряженно наблюдая за выражением лица короля.       — Барон Селвин влиятелен, — заявляет тот, подумав. — Я бы не хотел с ним ссориться, Изабелла.       — О боже мой, Георг! — мадам Лестрейндж взмахивает рукой с зажатой в пальцах сигарой. — Ты только что трахал меня как уверенный в себе самец, и вдруг превратился в беспомощного мяукающего котенка. Ты король, друг мой, а барон — лишь твой вассал и права голоса не имеет. То, что он обзавелся связями, тебя волновать не должно: в любом случае, Парламент он не контролирует. Неужели ты позволишь баронессе издеваться над твоей неофициальной фавориткой?       Георг смеется, надевая напудренный парик.       — Но ты сама несколько раз пыталась ее убить, дорогая.       Мадам Лестрейндж фыркает.       — Не стоит сравнивать меня и мое положение с баронессой. Тем более, как я понимаю, мисс Грейнджер ты совершенно не интересен. Она по уши влюблена в своего горемычного аптекаря и собирается горы свернуть, чтобы вызволить его из убийственной компании.       Гермиона скромно кашляет в ладонь, пытаясь возразить:       — Его величество очень приятный собеседник, кроме того, он стремится помочь обездоленным детям, и мой проект строительства приюта все же был одобрен министром финансов...       Георг довольно улыбается.       — Так вам удалось уговорить эту старую змею министра? Браво, браво, мисс Грейнджер! Однако что вы хотите сделать с баронессой? Насильно выдать ее замуж не в моих силах, хоть маркиза и не согласится со мной. Это создаст нехороший прецедент при дворе. Насильственные браки! Нет, это решительно невозможно — они и так заключаются, и я не собираюсь их поощрять.       Гермиона неуверенно пожимает плечами.       — Помнится, господина Гринграсса после несостоявшейся дуэли отправили с королевским посольством во Францию. Уверена, баронесса с ее утонченными манерами найдет себе занятие по душе при французском дворе — ведь барон и шагу ей не дает ступить без своего разрешения. Она обретет долгожданную свободу, а я — безопасность.       Король уже собирается ответить, когда камергер, появившись из-за дверей, просит его величество пройти в рабочий кабинет по другому неотложному делу, и Гермиона остается наедине с мадам Лестрейндж. Та, докуривая сигару, молча разглядывает ее с головы до ног.       — Вы собираетесь в колонии? — наконец спрашивает она, кладя остаток сигары в пустую табакерку. — Поедемте со мной, у меня куплена каюта на корабле "Утренняя звезда". Вам ни за что не придется платить — все удовольствия оплачу я. Каюта просторная, камеристку нам предоставят. Приказ о снятии вашего аптекаря с военной службы я у Георга получу сегодня же.       Гермиона колеблется, но в голосе маркизы нет ни тени насмешки, лишь серьезность намерений. Другого шанса может и не представиться, а покровительство самой фаворитки короля окажется как нельзя кстати по другую сторону океана. Другого выхода нет — придется рисковать и доверяться той, что несколько раз пыталась от нее избавиться.       — Я согласна, маркиза. Во сколько отплывает корабль?       Мадам Лестрейндж экспрессивно хлопает ладонью по колену.       — Действительно браво, мисс Грейнджер! Я самую малость поражена. Отчаянная смелость влюбленной женщины. Какая ностальгия! Ждите меня на пристани Глазго в семь вечера. Возьмите все, что посчитаете нужным. И не болтайте никому о нашей договоренности.       Гермиона, использовав заклинание невидимого расширения, складывает в бархатную сумочку некоторые важные ингредиенты и колбочки с отварами, а также справочник лекарственных трав, чтобы они не вызвали вопросов при непредвиденном досмотре. В саквояж же она складывает одно запасное платье, кюлоты и рубашку, две ночные сорочки, несколько носовых платков и гребень для волос, склянку цветочной воды, чулки и ботиночки, пригоршню шпилек и кусок хорошего мыла. Всего этого должно хватить на три недели плавания, остальное она при необходимости купит на берегу.       До отплытия у нее остается еще около четырех часов, и Гермиона решает сперва навестить Джемму и находит ее в ужасном, почти бедственном положении.       — И вы не пришли ко мне? — Гермиона растерянно обводит бывшую комнату Филиппа сочувствующим взглядом. — Нехорошо, мисс Аббот, я ведь тоже очень люблю Филиппа как замечательного человека и переживаю за него.       — У вас свои неприятности. Я слышала о господине Снейпе от миссис Вейзи, — Джемма откладывает заштопанное белье в сторону и поднимает на нее усталые глаза. — Что вы собираетесь делать?       — Следовать за ним. Поэтому я и пришла попросить вас присмотреть за аптекой и поработать аптекарем некоторое время — около месяца, может — больше. Учтите, что миссис Вейзи женщинам не доверяет и начнет вам докучать, старик Гроун испускает неприятные газы, а некоторые посетители совершенно не соблюдают очередь и говорят все наперебой, что сбивает с толку, однако вы будете накормлены — Констанция с удовольствием приготовит для вас все, что пожелаете, и получите жалованье, а мне будет спокойно, что за аптекой присматривает знающий человек.       Джемма стремительно встает со стула и крепко ее обнимает.       — Благодарю вас за доверие, мисс Грейнджер! Жаль, что мы прекратили наши уроки фехтования. Возвращайтесь скорее, и мы обязательно продолжим их. Да хранит вас Бог!       Затем Гермиона вновь трансгрессирует в Лондон, чтобы отнести свой проект приюта архитектору Боссини. Тот, на ее удачу, оказывается дома и охотно впускает ее в небольшую, бедно обставленную комнату на втором этаже старого дома, построенного еще в пятнадцатом веке.       — Классы следует разместить на южной стороне, а не на восточной, — замечает он авторитетно и что-то помечает карандашом на плане. — Так у детей будет больше света зимой. А вот столовую легко перенесем в северную часть. Я доработаю проект, мисс Грейнджер, и наконец-то займусь строительством богоугодного здания, а не особняка для богачей.       — Я надеюсь на вашу порядочность, господин архитектор. К сожалению, мне придется сегодня уехать — и присматривать за ходом постройки не получится. Но я уверена, что вы все сделаете по совести.       В холле дома в Аппер-Фледжи ее ждет взволнованный премьер-министр Диггори и хмурящийся Кастор, допивающий принесенный Констанцией согревающий напиток. Фобос, с мяуканьем выбежавший ей навстречу, прыгает ей на руки.       — Мисс Грейнджер, я категорически против вашего путешествия в южные колонии — вы представляете, что там сейчас происходит? Война, мисс Грейнджер, беспощадная война.       Гермиона опускает жмыра на пол и сердито скрещивает руки на груди.       — Я прекрасно понимаю, что там происходит, премьер-министр, уверяю вас: господин Снейп бессмысленно рискует своей жизнью каждую чертову секунду потому, что вы испугались нарушить Статут. И что теперь вы хотите мне сказать?       — Я запрещаю вам отправляться в колонии, мисс Грейнджер. Вы второй агент, хорошо посвященный в курс дела. Вы не имеете права оставлять задание ради спасения первого агента: так указано в вашем контракте.       — Вы мне — что? — Гермиона болезненно морщится. — Послушайте, премьер-министр, я не собираюсь даже спрашивать вашего мнения относительно своих действий. Попробуйте меня остановить — и увидите последствия. И не стоит пугать меня условиями контракта — при необходимости я объяснюсь и с его составителями. А вы займитесь бароном, Мерлина ради. Или вы так боитесь его, что готовы терпеть любые выходки?       Кастор громко хмыкает и, протянув руку, гладит Фобоса.       — Я предупреждал вас, Диггори, что мисс Грейнджер от своего не отступится, хоть угрожайте, хоть нет, но иначе и невозможно представить ее поведение. Шутка ли — любимого человека забрали на войну! Я временно займусь делом барона, некоторые идеи у меня имеются. А вы подпишите мисс Грейнджер разрешение о беспрепятственном передвижении по фронту, оно ей обязательно понадобится.       Диггори сперва наотрез отказывается подписать документ, уже добытый для нее Кастором, но спустя полчаса сдается и, резко расписавшись на желтоватом листке, сухо кланяется и исчезает за дверью.       Констанция, беззвучно рыдая, обнимает ее на прощание, всхлипывая и причитая:       — Вы уж, мисс, покажите им всем там, что значит нашего хозяина обижать... Только возвращайтесь скорее, мисс, уж я к вам привязалась так, что и думать боюсь, как я без вас-то останусь.       — Мисс Аббот поможет приглядеть за аптекой и обслужить посетителей. Ты предложи ей перебраться в мою спальню или хотя бы в гостиную, и вам обеим не будет одиноко. Береги себя, Конни, и Фобоса. А ты, маленькое чудище, охраняй ее, договорились?       Фобос согласно тычется мокрым носом в ее дрожащую ладонь. Гермиона выпрямляется и, взяв саквояж, незамедлительно трансгрессирует в Глазго.       Маркиза, одетая в черный парчовый камзол и черные кюлоты, в черной шляпе с широкими полями и со шпагой в руке, уже ждет ее у трапа галеона, поводя головой из стороны в сторону, словно змея, высматривающая свою жертву.       — А вот и вы, храбрая ученица несчастного аптекаря, — она придирчиво окидывает ее темно-розовое атласное платье. — Милочка, вы чересчур светло оделись. Впрочем, так даже правильнее. Если что-то случится, стрелять в первую очередь станут в вас. Мужское платье взяли? Бывают случаи, когда кюлоты гораздо предпочтительнее юбок. А у мужчин, поверьте, от них голова кружится так, что веревки можно вить.       Гермиона поднимается вместе с ней по широкому трапу корабля. Сердце ее бешено колотится от страха не успеть вовремя, прибыть — и найти лишь крест над рыхлой землей, но она запрещает себе думать о том, что случится с ней самой, если Снейп погибнет.       Мадам Лестрейндж, видимо, замечает ее настроение. Растянувшись на кровати, она берет из вазы с фруктами сочную грушу и вонзает в нее свои мелкие зубы.       — Отнимите у себя надежду и представьте самое худшее, мисс Грейнджер. Надежда, убежденная в возможности спасения, безвозвратно разбивает сердце, надежда же, граничащая с принятием потери, даст силы жить дальше.       Гермиона устало садится на широкий подоконник трехстворчатого окна, шурша юбкой платья, и вглядывается в бирюзовый морской горизонт.       Во всяком случае, они оба признались друг другу в любви — и это немного утешает ее страдающее сердце. Путь к признанию был долгим и тернистым, но и с произнесенными словами он еще не закончен. Путь двоих не заканчивается никогда: всегда находится возможность открыть в любимом еще одну грань, еще одну потайную дверцу. А у Северуса их так много, что со счета собьешься. Но и она сама рядом с ним больше понимает себя, свои желания, свой непростой, требовательный характер, она замечает в себе некоторые изменения, будто становится более женственной и ощущает себя притягательной и желанной. Жизнь с Роном притягивала ее разве что к плите по вечерам, и то — изредка. А Северус, сам того не зная, пробудил в ней огонь, еще с того самого дня, когда сказал, что она красива.       И Гермиона шепотом произносит:       — Северус.       Ей нравится, как звучит его имя. Как низко пролетающий прохладный северный ветер, не касающийся земли.       Мадам Лестрейндж с ленивым любопытством интересуется:       — Первая любовь?       — Осознанная. Но не первая.       — Как вы интересно заметили — осознанная. Пожалуй, только такую и можно назвать настоящей.       Гермиона рассеянно кивает, вновь погружаясь в свои мысли — и, выдохнув, представляет, что станет делать, если случится худшее... Сердце тут же сжимает невидимая стальная рука, и на глазах выступают слезы. Наверное, она сразу вернется в Аппер-Фледжи, закончит все дела, которые ей поручены — и отправится обратно в будущее, вернется к работе, постарается идти дальше — так легко представить, но невозможно выполнить. Нет, нет, нет! Она сохранит свою надежду.       И тогда Гермиона дает себе молчаливый обет: если Северус останется жив, она не вернется в будущее. Она останется с ним и проживет эту жизнь — с ним. В Министерстве ей обязательно найдется занятие. В конце концов, никто еще не создал отдел по защите магических популяций, никто не уточнил их права по Статуту. Что, если именно она и займется этим? Никто, рождаясь, не знает своего предназначения. Кроме Гарри, конечно.       — Довольно вам слезы глотать, предлагаю отправиться ужинать, — маркиза, незаметно переодевшаяся в темно-фиолетовое платье, толкает дверь каюты. — У капитана всегда веселье.       И она оказывается права: в кают-компании уже накрыт широкий стол, лакеи расставляют последние блюда, один из пассажиров играет в углу на флейте, капитан и помощник обсуждают направление ветра, остальные или жизнерадостно рассуждают о ходе войны, или играют в вист.       Маркиза подходит к капитану и похлопывает того по плечу, бесцеремонно прерывая обсуждение.       — Капитан Роджерс, добрый вечер, голубчик. Рада вас видеть живым после той неудачной дуэли. Послушайте, но герцогиня Альба вовсе не так хороша собой, чтобы за нее стоило истекать кровью.       — Мадам Лестрейндж, — капитан склоняется к ее руке и игриво целует: — С вами никто не сравнится: вы — богиня.       — Возможно, вы знакомы с мисс Грейнджер, — маркиза берет Гермиону за локоть и подталкивает вперед. — Моя блестящая соперница, которой удивительным образом удалось пережить все мои изощренные способы убийства.       Капитан теперь склоняется и к руке Гермионы, окинув ее цепким взглядом.       — Стало быть, вы предприняли последнюю, самую верную попытку, маркиза.       Мадам Лестрейндж легонько ударяет его веером.       — Предлагаю приступить к ужину, Роджерс, я лично умираю с голоду. Мисс Грейнджер, садитесь по левую руку от меня... О! У нас сегодня баранина? Чудесно.       Гермиона берет с подноса тонкий кусок мяса и поливает его ягодным соусом. Слуга кладет ей еще несколько закусок, а потом предлагает вино или сидр, и Гермиона, выбрав последний, пробует кисловато-сладкий напиток.       — Яблони из сада моей матушки, — капитан Роджерс тоже пригубляет сидр и с наслаждением жмурится. — Хорошо! И баранина отменная, верно, господа?       По кают-компании проносится возглас одобрения, и на пятнадцать минут воцаряется тишина, прерываемая лишь звоном тарелок и вилок. Заставляя себя есть через силу, Гермиона быстро расправляется с ужином и промакивает губы салфеткой.       — Сейчас еще подадут десерт, — капитан взмахивает рукой, делая знак лакею убрать лишнюю и грязную посуду. — Будьте добры, принесите фрукты и пирог. Мисс Грейнджер, какова ваша цель путешествия? Решили покорить новые земли и привезти отчет его величеству? Возможно, вы состоите в географическом обществе?       Гермиона неторопливо кладет салфетку на стол и отвечает:       — Я охотно вступила бы в общество оппозиционеров, что выступают против войны, но у меня слишком мало времени, господин капитан. Я плыву в Новый свет, чтобы спасти от бессмысленной смерти человека, отправленного на войну, к которой он не имеет никакого отношения.       Один из пассажиров — высокий блондин с тонкой шеей — строго произносит:       — Позвольте, позвольте, юная леди. Вы считаете, что мужчина не имеет отношения к защите интересов своей родины?       — Я считаю, что до тех пор, пока родина не находится в состоянии оккупации или прямого вторжения в нее другого государства, каждый продолжает заниматься своим делом, а в военные кампании отправляются только военные. Человек, о котором говорю я, является аптекарем, а не солдатом. Точно так же вы играете на флейте, а не с кинжалом. Или вы желаете поучаствовать в войне в интересах родины? Мадам Лестрейндж легко вам это устроит.       Маркиза ядовито смеется, глядя искоса на побледневшего музыканта.       — Осторожней: мисс Грейнджер в скверном расположении духа, так что не дайте себя обмануть, поверив ее ангельскому личику. Не заметите, как окажетесь за бортом.       Капитан усмехается, остальные мужчины, засмеявшись, сменяют тему, заговорив о ценах на индиго, рис и табак. Мадам Лестрейндж участвует в обсуждении так активно, будто провела на плантациях всю жизнь.       Отказавшись от десерта, Гермиона поднимается на темную палубу. Море кажется черным как уголь, небо стирается, сливаясь с водой, и ощущение пространства и времени исчезает. Все, чего ей хочется сейчас, это прижаться к Северусу и ощутить тепло его рук, обнимающих ее.       Через неделю путешествия они попадают в ураганный шторм, и корабль сильно отклоняется от курса: лишь шесть дней спустя им удается вернуться к изначальному маршруту, но эти шесть дней бесцельного скитания даются Гермионе с трудом: она почти не ест и едва спит.       — Милочка, — замечает наконец мадам Лестрейндж, очевидно устав от ее расстроенного выражения лица, — вы не хотите заняться фехтованием? Я не люблю так долго пропускать тренировки, а вам не помешает отвлечься от любовных воздыханий. Возьмите шпаги из сундука. Та, что с эфесом в виде листьев аканта — моя, вторую дарю вам безвозмездно.       Гермиона осторожно вытаскивает оружие, лежащее поверх плащей, и протягивает одну из шпаг маркизе.       — Моя красавица, — мадам Лестрейндж целует блестящий клинок. — Переодевайтесь в мужское, мисс Грейнджер. Держали ли вы в руках оружие хотя бы однажды?       — Да, маркиза. Мисс Аббот и мисс Яксли учили меня фехтованию, чтобы я смогла защитить себя от вас.       Мадам Лестрейндж приподнимает брови, потом, запрокинув голову, раскатисто смеется. Гермиона прячется за ширмой и, скинув платье, с трудом самостоятельно развязав шнуровку корсета, надевает кюлоты и рубашку. Маркиза терпеливо ждет ее и авторитетно замечает, когда Гермиона аккуратно берет свою шпагу:       — Обе никуда не годятся: у мисс Яксли недостаточно опыта, у мисс Аббот излишек самомнения, впрочем, оба случая поправимы. Запомните самое главное, дорогая мисс Грейнджер: если вы деретесь против мужчины, вы двигаетесь быстрее, чем он. Мы легче, ловчее и между ног у нас не мешается член. Грудь у вас приятного размера для фехтовальщицы. Итак, исходная позиция — видите, как я расположила ноги? Встаньте так же. Чуть разверните правое плечо, кисть держите ровно. Как вас учили делать выпад? Покажите.       Гермиона неуверенно наступает, и маркиза играючи отбивает удар, кривя губы.       — Неплохо. Теперь попробуйте отразить мое наступление... Отвратительно. Медленно закрываетесь. Вас можно проткнуть с десяток раз. Заново!       Они занимаются фехтованием все оставшееся время по несколько часов ежедневно, и к последнему дню Гермиона уже чувствует, что владение шпагой дается ей не хуже, чем палочкой, и что она наверняка потеряла килограмма три из-за регулярной нагрузки.       — Победить опытного противника у вас не получится, — мадам Лестрейндж удовлетворенно убирает шпагу в сундук и садится на кровать. По словам смотрящего, Панама покажется на горизонте уже через несколько часов. — Но рядового Джона — вполне. Вы быстро схватываете, а это половина успеха.       Гермиона садится на краешек кровати напротив нее и уверенно произносит:       — Благодарю вас, маркиза. Могу ли я теперь считать вас своим другом, а не врагом?       — Мир и обстоятельства слишком изменчивы, мисс Грейнджер. Сегодня — друг, завтра — снова враг. Однако, я слышала от племянницы, что вы хорошо отнеслись к моей дочери, Элизабет Уоррен, и я в свою очередь благодарю вас. Гувернанток часто не принимают за людей.       Гермиона поднимает рукав рубашки, обнажая шрам.       — Магглорожденных тоже не принимают за людей, маркиза.       Мадам Лестрейндж усмехается, с любопытством рассматривая кривые буквы.       — Да, я вижу, у вас крепкий характер, мисс Грейнджер. Вас трудно сломить — и этим вы мне нравитесь. В вас нет ненависти, которая кипит в моей душе, а ненависть отравляет кровь, ожесточает сердце, превращает человека в подобие зверя. Я никому не пожелаю той участи, что выпала мне в юности.       — Баронесса вас искренне ненавидит, — вдруг вспоминает Гермиона. — Вы же участвовали в ее сватовстве?       — Косвенно.       — Я глубоко ей сочувствую.       — О, не стоит.       Гермиона смотрит на нее вопросительно. Мадам Лестрейндж скидывает сапоги и, взяв сигару, вытягивает стройные ноги.       — Женщина, чье существование невыносимо, либо прекращает страдания любым способом, пусть самым подлым, либо прекращает страдать и начинает извлекать из своего положения выгоду. Как вы имели несчастье убедиться, голова баронессы полна изощренных выдумок. Она не лжет, но и всей правды не выдает. Впрочем, вряд ли она потревожит вас вновь.       Гермиона резко бледнеет.       — Вы же... Вы ведь не убили ее?       — Зачем же так просто? — мадам Лестрейндж лениво поправляет подушку. — Я всего лишь убедила Георга отправить ее во Францию вслед за бедняжкой Гринграссом — он долго упрямился, но Конфундус сделал свое дело. Диггори и слова не скажет: ему страшно со мной связываться. Так что вы, милочка, считайте это моим своеобразным извинением перед вами.       Гермиона с любопытством интересуется:       — Вы действительно любите его величество?       — Мы с его величеством находимся в том замечательном возрасте, когда приятное времяпровождение уже не нуждается в названиях. — Мадам Лестрейндж встряхивает головой. — Как вы успели понять, любовник он великолепный. И не смотрите на его рыхлое тело — своим умением доставить наслаждение женщине он превзойдет любого молодого болвана с торсом Аполлона вроде Кастора Блэка. К слову, я довольна его женитьбой на Айрис Пруэтт и считаю, что партия для обоих крайне удачная, невзирая на бастарда, живущего в животе мисс Пруэтт. Бедняжка леди Блэк может вздохнуть спокойно: хотя бы один ее сын в надежных руках. Свет порядком устал от дуэлей с его участием.       Через час они обе уже спускаются по трапу, мгновенно вспотев в тяжелых платьях от душного и знойного воздуха Панамы.       Мадам Лестрейндж, отдав распоряжения носильщику, сопровождает Гермиону к генералу Брайтону, который порывисто объясняет план завтрашнего наступления на карте, водя по ней указкой.       — Капитан Смит выступит с правого фланга и прижмет неприятеля, начнет теснить его влево — а там их встретят подчиненные полковника Ноулса...       — Какая занятная и глупая расстановка сил, — мадам Лестрейндж едва бросает насмешливый взгляд на карту. — Вы рискуете всем правым флангом, если не угадаете количество сил соперника. Но кого заботит смертность среди мальчишек, верно? Послушайте, мы ищем человека по имени Северус Снейп, он служит у вас лекарем. Где я могу найти того, кто знает участников кампании по именам и месту их нахождения?       Генерал от неожиданности икает и, раздраженно сверкнув глазами, почти выкрикивает:       — Обратитесь к мистеру Денвери и покиньте комнату, мадам!       — У меня слух получше вашего, генерал, так что приберегите свои легкие для неудач на правом фланге, — маркиза делает небрежный знак кистью руки, и Гермиона поспешно выходит вместе с ней обратно под палящее солнце. Мистера Денвери они находят спустя полчаса: он пьет травяной отвар из глубокой глиняной кружки и обмахивается большим пальмовым листом.       — Северус Снейп, — Гермиона облизывает сухие губы и выдыхает дорогое ей имя раньше мадам Лестрейндж. — Вы не знаете, где я могу его найти?       Мистер Денвери чешет затылок с потной проплешиной и, хмурясь, произносит, поразмыслив:       — Так уж на том свете найдете, мисс. Мертв он, с утра притащили на телеге. Не успели еще похоронить, уж больно много трупов-то. Вы ему кто?       Гермиона не слышит вопроса. Ей кажется, будто она вообще больше ничего не слышит и не существует. Мадам Лестрейндж в одну секунду оказывается возле нее и, больно взяв за подбородок, приподнимает ее лицо, заставляя смотреть ей в глаза.       — Дышать! Сосредоточиться! Не реветь, — жестко произносит она и поворачивается к Денвери: — Немедленно отведите нас к погибшему.       — Не положено.       — За два золотых положено. Живее!       Мистер Денвери поднимается на ноги, кряхтя, и идет по песчаной пустоши к стоящим поодаль телегам, на которых навалены тела — так, будто мешки с соломой. Гермиона, сосредоточившись на дыхании: вдох-выдох — и так без конца — шагает рядом с помрачневшей маркизой.       Тело Северуса лежит наверху, поперек остальных, свесившаяся голова касается деревянного бортика, растрепанные черные волосы закрывают половину мертвенно-бледного лица с синеватыми губами.       Гермиона не выдерживает этого жуткого зрелища, страшного той непринужденностью, с какой на тела взирает мистер Денвери и с какой они брошены на телегах. Когда-то давно, увидев Гарри на руках Хагрида, она просто не успела осознать его смерть за короткие секунды войны, она была переполнена отрицанием, гневом и жаждой мести. Сейчас внутри нее все замерзает, превращается в лед, в невозможность вздохнуть, в тупое и механическое движение ногами и руками.       Мадам Лестрейндж, бросив на нее быстрый взгляд, вынимает из сумочки маленькое зеркало в овальной раме из бронзы — и, размашистым шагом подойдя к Северусу, подносит его к неподвижным губам.       — Еще дышит, — произносит она коротко. — Но это не продлится долго. Он может умереть в любую минуту.       Гермиона бросается вперед, но силы подводят ее, и она падает на колени перед колесами телеги.

Филипп

      Послушники носят иную одежду: им выдают черные подрясники с поясом и капюшоном, практические не защищающим ни от дождя, ни от ветра. Кроме того, работы становится меньше, чем у трудников, но молитв и служб — больше. Теперь и Филипп встает к заутрене и практически не спит ночью. Братья, живущие по подобному распорядку много лет, не испытывают трудностей, но Филипп, еще не окрепнув физически после пыток и сразу бросившийся в монастырь, едва разлепляет глаза поутру.       Срок ему дан около месяца: по истечении его Филиппа или постригут и примут в братию, либо откажут и отправят обратно в мир. И Филипп иногда задумывается — машинально шепча молитву — что он станет делать со своей жизнью, если и Бог от него отвернется? Хватит ли у него смелости и душевных сил, чтобы начать учиться заново?       Желание лечить все еще сильно в нем: оправившись духовно после ужасов тюрьмы — пусть и не полностью — Филипп начинает испытывать жгучую потребность помогать другим. Болезнь брата Марка, скрытая от всех глаз, но медленно разрастающаяся изнутри, не дает ему покоя. Ведь еще возможно избежать самого страшного! Но брат Марк молчаливо терпит боль, а боль эта станет усиливаться, и рано или поздно болезнь откроется и аббату. И тогда брата Марка изгонят из монастыря без средств к существованию, босого и в одной власянице. Умрет он где-нибудь в богадельне, одинокий и презираемый всеми. А если аббат донесет на него властям... Его жизнь оборвется гораздо раньше.       В один из тех дней, когда воздух полон предосеннего запаха дождя и сырой земли, Филипп, пройдя через клуатры, входит в церковь, чтобы по просьбе аббата убрать оплывшие свечные огарки.       На последней скамье сидит тоненькая фигура женщины, завернутая в голубой плащ, лицо ее, сперва скрытое капюшоном, кажется Филиппу знакомым, и уже спустя мгновение он тихим удивленным шепотом произносит:       — Мисс Пруэтт! Что вы здесь делаете?       Ее зеленые глаза блестят в полумраке.       — Пришла помолиться за упокой моего дяди, лорда Певерелла.       Филипп недоверчиво хмурится, но потом все еще шепотом спрашивает:       — Как вы себя чувствуете?       — О, прекрасно, — на ее губах проступает лукавая улыбка. — Как вы считаете, супружеская близость не повредит малышу?       Филипп чуть не роняет огарок свечи на каменные плиты.       — Боже мой, так вы вышли замуж?.. Я должен обращаться к вам как к миссис Блэк. Что касается ребенка... Сомневаюсь, что осторожные действия способны ему навредить, тем более, что ваше настроение в результате улучшается, а это так важно для матери.       Миссис Айрис прикрывает губы ладонью, чтобы сдержать смех.       — Вот я вас и подловила! Как быстро вы сообразили о благополучии ребенка — потому что в вашей голове и в вашем сердце медицина занимает первое место, Филипп.       Он отрицательно качает головой, чувствуя на себе взгляд Спасителя.       — Я выбрал другой путь.       Миссис Айрис невозмутимо пожимает плечами.       — Вы знаете, друг мой, я вот сегодня выбирала, что буду есть на завтрак, и твердо решила, что выберу омлет, но потом лакей подал такие восхитительные блинчики с джемом, что я положила себе сразу с десяток, а омлет отставила в сторону.       Филипп слабо улыбается ее детским словам.       — Позвольте, миссис Блэк, но это совсем не одно и то же.       — Но я ведь могла убедить саму себя в том, что омлет мне нужен, — произносит она упрямо. — И заставить себя съесть его, якобы наслаждаясь им, но на самом деле тайно вздыхать по блинчикам. Хуже того, я могла бы вести себя подобным образом каждый день. И что бы я сама себе сказала в старости? Что оказалась слишком труслива, чтобы признать: мой выбор омлета был неверным. Но люди ошибаются постоянно, Филипп. Самое главное — извлечь из ошибки урок. И ошибаться дальше.       Филипп оглядывается: ему чудится лицо аббата, прячущегося между колонн. Миссис Блэк нетерпеливо тянет его за рукав.       — Я видела Джемму. Она исхудала и ужасно выглядит, живет в вашей комнате в Аппер-Фледжи, плохо ест, ее пальцы до крови исколоты — она штопает одежду, чтобы хоть как-то прожить, потому что Альберт разорвал с ней всякие отношения. Она просила за вас у всех, у кого могла. Просила, чтобы принести вам рекомендации... и надеяться, что вы вернетесь к делу, в котором по-настоящему талантливы.       Филипп впивается неверящими глазами в ее розоватое лицо со слегка округлившимися щеками.       — Джемма действительно в таком бедственном положении?       — Да. Она как и вы считает, что для нее это своего рода покаяние за то, что она сотворила с вами.       — Глупости. Я не мог допустить, чтобы она...       За колоннами раздаются шаркающие шаги аббата, и миссис Блэк, достав из сумочки несколько мятых листков, прячет их в широкий карман его подрясника.       — Просмотрите их, Филипп, ради себя и ради Джеммы, я прошу вас. Обещайте мне. Обещаете?       Филипп сдержанно кивает, представляя себе Джемму, ютящуюся в его комнатке: невозможно! Там сыро во время дождя осенью и летом, холодно зимой, а дрова для камина стоят недешево, и если она решила отказаться от магии, чтобы штопать белье, значит, и на теплое одеяло и одежду ей не хватит денег. Топить углем очень вредно... И снова искушения, Господи! Бросить все, сейчас же, отправиться к ней, сказать, что...       Миссис Блэк вдруг крепко пожимает его запястье и направляется к аббату, что-то громко щебеча.       Улучив несколько спокойных и одиноких минут перед тем, как братия отойдет ко сну, Филипп присаживается на гладкие от времени ступени зала капитула и медленно, затаив дыхание, разворачивает принесенные миссис Блэк бумаги. Читая одну рекомендацию за другой, Филипп словно выныривает из прозрачной невесомости монастыря обратно в жизнь, полную несовершенства, грязи, несправедливости, прелюбодеяний, лжи и высокомерия.       Сперва Джемма сердит его: зачем, зачем она затеяла всю эту бессмысленную возню с рекомендациями? Бумажки о его якобы важности — по сравнению с этими фресками, повествующими о Моисее позади него, с чистыми помыслами, с какими исступленно молятся, с готовностью служить Ему — эти бумажки ничто. Но потом Филипп понимает сердцем, что те слова, что срываются с губ Джеммы перед простеньким распятием в его старой комнате, по силе своей могут быть мощнее, чем все молитвы брата Иоанна или самого аббата. Разве и он сам верил в господа меньше, чем сейчас, штудируя учебники по медицине перед приближающимся экзаменом?       Филипп бережно сворачивает рекомендации и поднимает глаза к темно-синему небу с бледно светящимися звездами, понимая, что миссис Блэк права. Его тянет, тянет непреодолимой силой вернуться в тот несовершенный искаженный пороками мир, откуда он ушел сюда, думая, что монастырь — обитель духовной чистоты. Но и здесь есть место для зависти, недоверия, греха, лени и праздности, стремления к власти. Пожалуй, только отшельничество принесет тот покой, о котором мечтал Филипп. Но отшельничество — не его путь.       И все-таки он устоит перед искушением увидеть Джемму. Он дал слово — и кому? Господу! Он не может отступиться лишь потому, что другие не выполняют свои обеты.       Ночью, проворочавшись в жесткой холодной постели, Филипп, не надевая обувь, босой приходит к келье брата Марка и тихонько стучится в низкую дверь.       — Прежде чем вы отошлете меня вон, я хотел бы кое-что сказать, — Филипп всматривается в его утомленное лицо с яростно сжатыми губами. — На все воля Господа, вы однажды сказали. Так разве не Он послал вам меня? Не Он вложил в мои уста предложение помочь вам?       Брат Марк холодно приподнимает брови.       — Вы считаете, послушник Филипп, что вашими устами говорит сам Господь?       — Господь говорит устами многих. Только слышат его единицы. Вы понимаете, что я имею в виду: не стоит притворяться и выворачивать смысл наизнанку.       Брат Марк молчаливо впускает его внутрь и запирает дверь на засов. Филипп окидывает взглядом его скромное жилище, пахнущее осенними травами.       — Ваша болезнь начинает усиливаться...       — Болезнь меня не тревожит. Я бы хотел... Я знаю, кто вы, — брат Марк смотрит на него пристально. — Вы владеете магией, верно?       — Я отказался и от нее, вступив в трудники.       — Жертвенный шаг. — Брат Марк опускает взгляд на его босые ноги. — Не ходите в таком виде. Монастырский холод уносит жизни каждую осень и зиму.       Филипп поводит плечом, прекрасно зная о последствиях переохлаждения:       — Так чем я могу вам помочь?       — Сварите зелье, — хрипло отзывается брат Марк, все еще разглядывая ступни Филиппа. — Или отвар — неважно, как его называют у вас. Я хочу... Я хочу разлюбить. Я больше не в силах наслаждаться этой мучительной, раздирающей сердце любовью, скрывающейся в темноте ночи. Я прячусь от братии, но от Него не спрятаться — Он видит все. Он наблюдает. Я пришел сюда служить Ему, но поддался низменным порокам, позволил Сатане искусить себя...       Филипп задумчиво перелистывает в голове справочник зельеварения, потом с огорчением замечает:       — Зелье сварить я, разумеется, могу, если достану ингредиенты, но эффект невозможно предугадать. Любовь слишком сильная субстанция, чтобы ее можно было подчинить и направить в то русло, которое нам удобно. Любовь не подвластна никому, кроме Господа. Но если хотите рискнуть — я готов.       Брат Марк смотрит поверх него на распятие.       — Нет, благодарю вас за эти слова о любви, послушник Филипп. Либо забыть навсегда, либо вечно страдать. Забыть — а потом вспомнить — еще большая мука. Теперь я четко понимаю, как мне следует поступить. Помоги мне Господь, ибо мне страшно! Следуйте за мной, послушник, пока мужество не оставило меня: аббат не ложился и охотно нас примет.       Аббат, походкой напоминающий большую неуклюжую птицу, выходит к ним навстречу из-за поблескивающей алтарной преграды.       Брат Марк опускается на колени и касается подола его черной рясы.       — Я согрешил, отче. Содомский грех на мне лежит.       Выражение лица аббата остается спокойным, и даже полные губы его не вздрагивают.       — Подозревал я тебя, брат мой во Христе, подозревал, но пытался свои подозрения отбросить. Уйти тебе надобно из братии и молиться, любую секунду молиться. Зачем же послушника привел ко мне?       Брат Марк выпрямляется и переводит взгляд на Филиппа.       — Послушник давно мой недуг, посланный из-за греха содомии, заметил. Боялся я его, думал, доложит вам, как по уставу положено, о тайнах своих братьев...       Филипп тяжело вздыхает. В медицине есть много божественного, но все же следует отделять ее от промысла Господа.       — Недуг ваш послан не богом, а стал результатом болезни. Сифилис необязательно появляется при занятии любовью между мужчинами...       Брат Марк обрывает его, обращаясь к аббату:       — Я хочу сказать, отче, что человек этот проявил истинное милосердие и душевное благородство. Я прошу вас отдать ему мое место и как можно быстрее постричь в монахи. В этом человеке не стоит сомневаться. Я же ухожу, отче. Молитесь за меня и вы, коли захотите молиться за содомский грех.       Аббат трижды крестится и машет на них рукой. Подбородок его дрожит.       — Идите спать, послушник, до заутрени остается не так много времени. А ты, брат Марк, ступай за вещами: тебя ждет дорога. А завтра я узнаю у братии, кто любовник твой, да и его отправлю вслед...       Филипп ложится в постель полный еще больших сомнений, чем после появления миссис Блэк. Кто придумал, что любовь между мужчиной и женщиной благословенна, но между мужчинами и женщинами — преступна и карается смертью? Да, она противоречит природе человека, каким, возможно, задумал его Господь, но может ли любовь быть греховной сама по себе? Ведь любовь дается не каждому.       Вопросов всегда больше, чем ответов. И это неизменно.       Рядом с Филиппом громко и безмятежно храпит его преосвященство.