Нежный бандит

      Ты знаешь, что не выберешься. Патроны на исходе, ты ранен, кровь заливает грязный пол. Левая рука почти не действует, но правой держишь пистолет, так что нечеловеческими усилиями выуживаешь телефон, открываешь чат с Кинном и, нажав на запись голосового сообщения, начинаешь говорить: — Вот и всё, Кинн. Мы больше не увидимся. Позаботься о Чэе.       Прерываешь запись, отстреливаясь.       Чëрт… Может, не даваться им полуживым? Может, оставить последнюю пулю для себя? Усмехаешься, мгновенно заходясь хриплым кашлем — кровь клокочет в глотке. Нет уж. Кинн не простит мне этой слабости.       Снова записываешь голосовое. — Знаешь, Кинн. Первое, что я помню при встрече с тобой, это твою нагловатую ухмылку и… кхе-кхе… нет-нет, не твоего дружка в штанах, не обольщайся. Я помню твои руки, Кинн. Такие спокойные, сильные, жилистые. И хотя это я должен был тебя защищить, твои руки всегда были мне пристанищем и защитой. Сколько раз они спасали меня, пока я тонул в бесконечном хаосе? Ты распахивал их навстречу мне, когда я нуждался в покое и утешении.       Палец срывается с экрана. Тебе кажется, что теряешь сознание. Но надо бороться до конца. Кинну не должно быть за тебя стыдно. Даже если сам уже никогда не узнаешь этого. — В твоих руках всегда было надёжно. И знаешь, Кинн, мне было легче решиться на любое, самое невероятное безумие, когда я знал, что ты держишь меня за руку.       Голос звучит всё тише и слабее. Конец близко. — Никогда не забуду, как твои руки ложились мне на кожу. Кажется, до сих пор чувствую каждую их трещинку. Как ты ласкал меня, как твои пальцы играли на моём теле, словно на самом дорогом инструменте. Чëрт… Я такой сентиментальный идиот. Прости. Знаю, как смешно и глупо сейчас звучит всё это. И если ты будешь слушать мои последние бредни, то только закрыв лицо рукой… ладно, позволь мне эти глупости напоследок.       Звуки стрельбы. Крики. Шум почти оглушает. Но ты ещё не закончил. — Мне обидно умирать, так и не пожив по-хорошему. Но будет не так обидно, если твоя рука закроет мне глаза… Береги себя, Кинн. Буду присматривать за тобой уже из другого мира… и скучать.       Это всё, на что хватает сил. Телефон выпадает из левой руки. Поднимаешь правую, целясь в расплывчатый силуэт, идущий прямиком на тебя. Но даже эта узкая полоска света сужается перед глазами, пока не превращается в совершенную тьму.

***

      Пальцы скользят по твоему лицу. Лоб — сухой и прохладный, но они дарят ему привычное тепло. Рука двигается медленно, словно разглаживая невидимые складки. Она описывает дугу: от виска к скуле, ощущая щетину, которая успела пробиться за эти дни, — колючую, живую. Останавливается. Обводит тяжёлый, точëный изгиб твоего лица, и в этом жесте лавина собственнической нежности, будто Кинн проверяет, всё ли у тебя на месте.       Вторая рука присоединяется к первой. Теперь они обе касаются твоего лица. Плотно сжатые веки, крыло носа, впадинка над верхней губой, которую Кинн всегда находил губами в любой темноте. Его ладони пахнут домом и чем-то ещё… чем-то непостижимо родным. Этот запах врезается в стерильный воздух больничной палаты.       Нежность Кинна сегодня отнюдь не тихая. Она звучит в каждом прикосновении, в том, как пальцы путаются в волосах на затылке, как они замирают, поглаживая, как немного дрожат, рисуя круги на виске.       Делаешь вдох. Глубокий, грудной, ломающий ровный ритм аппарата. Ресницы твои дрожат. Руки на лице замирают, чувствуя это движение. А затем поднимаешь веки, и взгляд, поначалу мутный, медленно сосредотачивается и проясняется.       Говорить пока не можешь. Трубка в горле не пускает звук. Но ты можешь видеть. Видеть эти руки, которые тут же начинают двигаться быстрее, взволнованнее, смахивая невидимую пыль былой боли, прижимаясь сильнее. Ты можешь видеть его лицо над собой — с капельками слëз на щеках и губах, но смеющееся сквозь эту влагу.       Делаешь над собой усилие. Огромное, невозможное. Твоя рука — исхудавшая, в катетерах, тяжёлая, как камень — сдвигается с места. Она ползёт по простыне и находит руку, гладящую тебе лицо. Находишь и припадаешь к ней губами. Твои сухие, потрескавшиеся губы ощущают биение пульса на запястье Кинна. Сильное и живое. — Прив-в-вет, — шепчет Кинн, сидя на стуле, и его голос ломается на втором слоге. — Привет, милый.       Кинн не убирает руку. Наоборот, переплетает ваши пальцы, чувствуя ответное, пусть и слабое, движение. Второй рукой, свободной, он снова возвращается к лицу, проводя от мокрого виска к подбородку — нежно и успокаивающе.       В этом жесте — всё. Всё его обещание быть рядом. Сколько бы ни было вам отмерено на этом свете. И огромная, всепоглощающая радость, от которой сжимается горло и мир сужается до двух сплетённых рук и дыхания. Одного на двоих. — Тише, тише. Тише, родной, — шепчет Кинн, чувствуя, как твои губы на его ладони шевелятся, пытаясь сложиться в беззвучное «спасибо». — Не надо. Я здесь. Я никуда не уйду. Я больше тебя не оставлю. И никуда не отпущу одного. Никогда. Теперь уже — никогда.       Свет из больничного окна падает прямо на ваши руки, и тени от пальцев ложатся на белую простыню, становясь одним целым. Неделимым.