Ich mag dich nicht

Гилберт. Гилберт наглый. Гилберт адреналиновый наркоман. У Гилберта нет никаких рамок или ограничений. Можно даже позавидовать. Совсем немного, потому что в любом случае, каким бы Гилберт не был, он — часть Советского Союза. Маленькая, но слишком сильная. Как муравей. Невкусный, злой, но свою функцию выполняет прекрасно. Хотя, Ивану плевать на его функции, потому что это Гил. По крайней внутренности так говорят, сворачиваясь в болезненный клубок под диафрагмой и силой приказывая Брагинскому подлизываться. Потому что его области плохо, его области тяжело, его области грустно. И Советы обязан это исправить, потому что иначе какой из него Страна? Это какой-то раздрай в голове получается. Наверное, Фрейду стоило уговорить какую-нибудь Страну на трепанацию черепа, чтобы узнать, что же у них в голове и как с этим бороться? Потому что бороться с этим надо. В конце концов, пусть у Ивана свадьба сорвалась, но чувства остались. Совсем немного, но они есть. И тёплые воспоминания есть тоже. А Гилберт... Ну... Это Гилберт. И пусть Страна молчит о том, что Гил слабый и хрупкий, он выглядит таковым, но несмотря ни на что он не сломался. А значит и силы ему не занимать. Иван видел взгляды, которыми в него стреляет бывший Пруссия и эти взгляды не представляют собой ничего хорошего, как и собственные мурашки, цепляющие короткие волоски на шее и поднимающие их дыбом. Таким взглядом не на спасителей смотрят, нет. Таким взглядом вырезку в мясной лавке выбирают. Тщательно и с ожиданием нежного вкуса жареного мяса. И на живых людей такими взглядами бросаются каннибалы. А Гилберт не каннибал. По крайней мере он таковым не является для Ивана, которому Родерих вкрадчиво и почти безэмоционально говорит что-то по типу «К Гилу не лезь, он тебя сожрёт». Не потому, что он такой нехороший, а Брагинский такой вкусный, просто Гилу нужно замещение. Обычно города и области рождаются с наитием, что у них есть Страна, а Гилберт — сам Страна, пусть и бывший, а потому и наития этого у него нет. А вот необходимость в этом наитии есть. И самый простой способ её получить он знает даже без мыслей об этом. Кровь и мясо. Классика каннибала и мечта вампира. На вампира бывший Пруссия похож, на людоеда — едва ли. Только взгляды были вполне себе людоедскими и направлялись Ивану куда-то в живот. Под цепким ощущением мороза по коже он вполне мог определить, на что там Гил смотрит — печень, правая почка, селезёнка. То, без чего в принципе человек может обойтись, если взять немного. На «немного» было страшно рассчитывать, судя по тому, как крутило Гилберта без лекарств и уколов. Родерих тащил какие-то аналоги, но едва ли их можно было назвать полноценной помощью — литературы по подобному был один буклет какого-то там века до нашей эры и больше ничего. А экспериментировать на своём брате Австрия не решался — не было гарантий, что едва отошедший от пыток концлагеря младший брат не перережет себе горло после пары простых осмотров. И это было бы смертельно, он это чувствовал. Гилберт уже не Страна, но ещё не область, а потому едва ли ему хватит сил на излечение от такой травмы. Поэтому Иван сидел на пороховой бочке и ждал, когда она рванёт. Если что, он всегда отрастит себе новые органы и мясо на костях, не так страшно. Ради Гилберта не было жалко. Дурные мысли в голове пробегали всё чаще, гарцевали на одном месте в мозгу, а затем уносились, не позволяя схватить себя за хвост. На языке крутились те же слова с предложениями, на которые Родерих всем своим эфемерным наличием через трубку телефона качал головой и говорил, что «Гилу такого не надо», «не ломай ему и так поломанную психику» и «если ты это сделаешь, я тебя на части порву». Именно это он говорил, пусть и скрывал это сложными терминами и попытками объяснить, что нужно делать для улучшения состояния Гилберта. Сам же Гилберт продолжал кутаться в пальто, пить розоватую жижу, которую ему тащил Родерих, и смотреть Брагинскому под рёбра. На сердце он не смотрел, хотя наверняка его видел. По крайней мере чувствовал пульс, как Иван чувствовал его сердцебиение, несмотря на расстояние. Его собственная суть Страны пыталась привыкнуть к дополнительной части и сравнить её с собой, чтобы она была, но не мешалась, как не мешался Питер. Он был, он чувствовался, но не выпирал. Если Брагинский был ему нужен — он звал, если нет, то внутри всё молчало и не заставляло гнать куда-то в три часа ночи. Бывший Пруссия по этим ощущениям скучал и продолжал давиться жижей. Шутил, что надо туда добавить клубники для вкуса, а сам подозревал какие-то вещи, ощущая на языке до боли знакомый металлический привкус. Не его, но очень близко. Прескевю в почти семидесяти пяти процентах. Остальные пятнадцать уходили на подозрения в сторону Брагинского, как обычно. Бочка с порохом рванула на вечер субботы, когда Иван готовил ужин и пропустил момент, когда Гилберт оказался сзади. Рефлексы напряглись, мозг забился в панике, а нутро спокойно урчало чужому наличию, не чувствуя опасности. В такой тройственности он упустил момент, когда Гил потянул его на рукав кофты, добившись чужого поворота головы, привстал на цыпочки и полузлобно клюнул его губами в губы, глупо мазнув и дёрнувшись одновременно назад и вперёд. Такой же раздрай в голове. Суть тянется к, он сам — от. Нельзя отпускать. Наше. Твой. Хотелось цыкнуть на наглые мысли, только вместо этого он поймал Гилберта за руку, развернул к себе лицом и усадил на кухонную тумбу, вглядываясь в чужие глаза. Зрачки дрожат, дыхание частое — наркоман без дозы, а не всегда великий Пруссия. В голове щёлкает два с половиной раза, когда Иван подаётся вперёд, целуя по-нормальному, а не по-птичьи, чувствуя, как чужие ледяные ладони оплетают шею и притягивают ближе. Свои-чужие мысли приходится запихать куда подальше в голову, едва Гил приоткрывает рот и тихонько стонет, царапаясь короткими ногтями и придвигаясь ближе, чтобы после укусить Брагинского за язык с достаточной силой для появления крови, которую бывший Пруссия с удовольствием слизывает, урча горлом. По телу разливается тепло, концентрирующееся в животе и перетекающее в грудь, чтобы потом снова вниз и опять вверх. Внутри довольно клокочет Страна, давая Гилберту небольшую передышку для глотка воздуха, а затем подставляющая горло Советов под чужие зубы. Чужой взгляд тут же цепляется за артерию под кожей и мышцами, но Гил отодвигается, игнорируя внутренний скулеж. Он и так уже поступил слишком мерзко для самого себя, а потому решает сбежать. Как обычно. Внутреннее давление со стороны Ивана заставляет его оскалить зубы и зарычать, после чего Брагинский его отпускает тут же. Никакой силы или принуждения, нельзя, запрещено. Его область недовольна. И ему следует это исправить. Любым методом. Желательно начать с того, чтобы перестать думать о Людвиге в любую свободную секунду и задуматься о настоящем. О Гилберте. Гилберт нежный. Гилберт осторожный. Гилберт очень чувствительный и хрупкий. Тут даже завидовать нечему. Потому что в любом случае теперь Гилберт часть Советского Союза, а значит часть Ивана, и завидовать честно нечему, потому что Гил сломался, переломался и нуждается в починке. Не физической даже, тут и моральная в принципе не поможет. Родерих пытается помочь, а Брагинский поддакивает, портя всё своими руками, но он старается. Помочь, а не всё испортить. Но пока что получается только обратное. Это какой-то раздрай в голове. Нам нужен врач-мозгоправ. И с этими мыслями в голове Советы очень даже согласен.