Письма механическому сердцу

      «Здравствуй, Алекс!       Мне предложили место ассистента декана, и я в раздумьях. Я прекрасно понимаю, к чему все идет… Я никогда не получу профессорскую должность, сколько бы я ни проработал – однако эта несправедливость не дает мне покоя.       Хеймердингер хочет для меня блага. Я, скорее всего, прислушаюсь к его совету – и соглашусь. Так у меня появится больше времени на исследования, я не буду тратить силы на проблемных студентов и их лабораторные опусы, на административные глупости. Я по-прежнему буду иметь доступ ко всему оборудованию кафедры, и даже больше – в кабинете декана наверняка найдется много полезного.       Я не могу поверить, что прошло уже два с половиной года. Письма тебе стали моей привычкой, но я по-прежнему надеюсь на ответ. Когда-нибудь. Когда ты сможешь.       Это обязательно случится, и тогда…»       От Алекс не было вестей, зато ее студенческий приятель не изменял традиции и исправно писал. Мадам Лидия исполняла обязанности главы столичного общества литераторов, вовсе не скучала от безделья и бессовестно лгала о том, что внучка под ее присмотром пребывает в фамильной резиденции.       Про Алекс спрашивали все реже – а бабушке это было на руку. Чем меньше пересудов, тем лучше… Иной раз картинки блестящего академического будущего наследницы посещали голову мадам Лидии, однако пожилая женщина уже свыклась с мыслью, что они не сбудутся.       Де Блан была в своего отца – упрямого, слегка одержимого, высокомерного и вечно имеющего свое собственное, часто возмутительное, мнение. Когда единственная дочь, красавица с темным кудрями Натали, связалась с подающими надежды дерзким инженером Вальдемаром де Бланом, строгая мадам Лидия была решительно против их брака.       Все же она не нашла объективных причин, поддавшись на уговоры дочери и мужа – ибо Натали и Вальдемар были прекрасной парой, союзом наследницы рода деятелей словесности и перспективного исследователя, уже снискавшего благосклонность Академии за работы в области робототехники.       А потом родилась Алекс. Беспокойная, гиперчувствительная, с невероятным любопытством изучавшая мир, но погруженная в свои фантазии и игры. Мадам Лидию злило, что внучка отличается от остальных детей, воображает себя не принцессой, а бравым воином или жутким чудовищем, дерется как мальчишка и отказывается заниматься тем, чем обычно положено заниматься юным воспитанным девицам.       Отец, вопреки наставлениям, поощрял и живой ум Алекс, и ее стремление быть собой в полной мере. Несмотря на постоянные споры и конфронтации, он не уступал, продолжая в тайне от всех обучать дочь рукопашному бою и защищать от нападок бабушки, подыскивать частных преподавателей, отвечавших высокой квалификации, ибо большинство из них не выдерживали высокий и порой пугающий уровень интеллекта девочки.       Если Алекс была под защитой отца, то гнев и осуждение мадам Лидии выливались на Натали, которая с годами становилась все печальнее и меланхоличнее, утопая в чувстве вины за неспособность воспитать образцовое дитя. Мадам Лидия считала дочь слабой и бесхарактерной – а это было качеством, еще худшим, чем заносчивость де Блана.       «…и тогда мои письма из дневника превратятся в живой диалог. Я, возможно, обманываю себя, что одностороннее повествование имеет какой-то смысл. Прошу, дай мне знать, что ты читаешь их.       Виктор».       Знал ли этот Виктор, чем сейчас занимается его Алекс, и почему она никогда не ответит ему? Непутевая девчонка, немудрено, что ее судьба сложилась именно так… Мадам Лидия тоже не ведала, где пропадает внучка, однако в одном она была убеждена: дурная порода де Бланов себя проявила.       Сначала пожар, затем этот взрыв… Мадам Лидия была искренне убеждена, что в трагедии, погубившей Натали и Вальдемара была виновата юная Алекс, баловство которой вышло из-под контроля.       Лист бумаги почернел и сморщился, превратившись в пепел, шум дождя за витражным стеклом ритмично вторил треску углей в сопле камина. Все должно было быть не так.       Тем временем где-то в небольшой и скромной комнате академического квартала Виктор вдыхал холодный воздух напротив окна, ощущая мелкие брызги, летящие в лицо из распахнутой створки. Ладонь крепко сжалась на ручке трости, янтарного цвета глаза закрыты, мысли устремлены куда-то далеко…       Почему эта ноющая боль никак не проходит? Пора забыть, похоронить, наконец, то, что умерло… Он так и не сумел признаться ей – и уже не сумеет. Но он не в силах отпустить – даже призрачное воспоминание, по-прежнему яркое и живое.       Он бы, может, и согласился ничего не чувствовать, вырвать из груди сердце, бесполезную мышцу, вхолостую гонявшую кровь, в которой циркулировала эта проклятая любовь – хуже во сто крат яда заунских трущоб, любовь, разрушающая изнутри.       Он иногда так глуп… Вот если бы найти способ вовсе перестать чувствовать? Он всегда знал, что человеческое существо слабо и беспомощно в своих никчемных эмоциях и привязанностях – и ощущать себя тонущим в тоске Виктору было невыносимой пыткой.