Письма механическому сердцу

      Было бы наивностью полагать, что вернуться – это так просто. Решимости Алекс всегда было не занимать, однако на этот раз она струсила. Она ненавидела себя за мягкотелость и малодушие, с каждым днем все больше тонула в противоречиях и сомнениях: она уже рассталась с прошлым, но никак не могла осмелиться на встречу с будущим.       Она осталась в Зауне, поселившись в квартале променада, отдаленном от места прежнего обитания, с видом на далекие шпили Пилтовера. Она обманывала себя, что временное пристанище предназначалось лишь для восстановления сил и финального рывка… Де Блан содрогалась от одной только мысли, что ей придется вернуться в отчий дом, вновь пройтись по галереям Академии, увидеть знакомые лица…       Увидеть Виктора.       Вопреки всем обстоятельствам, разлуке и времени, Алекс помнила своего студенческого приятеля, будто бы они виделись только вчера… Ей было достаточно закрыть глаза – и облик бледного юноши с янтарными глазами всплывал из памяти, живой и словно настоящий.       Даже бабушку де Блан припоминала с большим трудом, чем Виктора.       Было ли то ностальгией или отголосками оставшихся чувств, Алекс не знала. Впрочем, все было объяснимо регулярной, пусть и анонимной, перепиской с ассистентом декана, рецензиями на работы молодого ученого, которыми женщина продолжала заниматься.       Помимо Виктора у профессора де Блан были и другие коллеги, однако, безусловно, любимчиком оставался именно он. Алекс не подозревала, насколько Виктор терпеть не мог своего ревьюера, оставалась в неведении о долгих и муторных спорах Хеймердингера с ассистентом насчет супервизий… однако, если бы узнала – не удивилась бы.       Месяц она собиралась с силами, откладывая визит в Академию на очную встречу с деканом. А что если… Де Блан гнала прочь непрошенные мысли, но они возвращались с новой силой, заполняя черепную коробку беспокойным гулом, голосами и звуками, природу которых она не понимала.       Дело было не в Шиммере. Она всегда была другой, не такой, как остальные. Странной, неуместной, громкой, дерзкой… Ее смерть и возрождение, наркотическая зависимость и механическое сердце были лишь симптомами ее непохожести.       А еще эти звуки… Алекс всегда отличалась чуткостью слуха, и еще с детства реагировала на шум болезненнее сверстников, острее окружавших ее взрослых. Никто не верил ей – а она слышала.       Впоследствии молодая женщина нашла научные объяснения и подтверждения своих ощущений, объективное наличие звука в том, что остальные отрицали, обвиняя ее во лжи или безумии.       Несанкционированные эксперименты Алекс де Блан в студенческие годы, приведшие к катастрофе, тоже были одним из способов найти обоснование существованию механических колебаний, резонансов и звуковых волн определенных частот.       Она воспроизвела звуковой паттерн, заполнявший пространство, пронизывавший все вокруг: и стены Академии, и улочки старого города, и портовую набережную с парусными лодками, качающимися в убаюкивающем прибое. Оказалось, что этого делать не следовало – ибо преодолевая некий амплитудный барьер, сигнал становился неподвластным контролю и приобретал разрушительные последствия.       Так де Блан лишилась части себя. Взрыв в комнате общежития забрал прежнюю Алекс, уничтожил не только ее грудную клетку, но и непрожитую жизнь молодой блестящей студентки, подающей надежды.       Самое ужасное, что если бы де Блан спросили, хотела ли бы она повернуть время вспять и не воссоздавать тот звуковой паттерн, дававший ответ на годами мучивший вопрос, она бы не смогла ответить с точностью. Пытливый ум был сильнее чувства самосохранения. Она знала, какую жертву принесла во имя науки – или безрассудного любопытства… и иной раз Алекс полагала, что жертва была оправдана.       Единственное, по чему горевала де Блан – это утраченная человечность. Наивный альтруизм Виктора был одним из таких проявлений… Несмотря на безэмоциональность, студенческий приятель Алекс был куда человечнее ее.       Он грезил прогрессом и великим будущим, к которому наука, достижения и свершения приведут род людской. Он грезил пользой и добром, равными правами и возможностями для каждого живого существа – пусть и у него самого было множество поводов усомниться в справедливости жестокого мира.       Алекс же никогда не верила в мир во всем мире, в человечность или в добродетель. Она верила в конкретных людей, их поступки, потенциал и взаимосвязи, хитросплетение событий, дающих результат.       Из ситуации, в которой Алекс находилась, она выхода не видела. Какой смысл возвращаться под чужой, уже давно мертвой личиной, к чему ложь и игра? Даже преуспев в своем маскараде, она будет знать, кто она на самом деле…       Она робот, работающий лишь за счет механической энергии, наркотика и жизненного потенциала тела, используемого не более чем для поддержания равновесия. Что бы она ни делала, холодный металл в груди не может ожить, его природа неизменна.       Стало быть, все предрешено. И сигнал звуковых колебаний тому подтверждение… он лишь подчеркивает то, что транслируется мирозданию невидимыми волнами, это код, диктующий закономерность существования – и гибели – всего живого.       Своими экспериментами де Блан всего лишь ускоряла то, что протекало медленно, но верно.       К чему юлить, к чему обманываться? Она не раз, пусть и тщетно, пыталась покончить с бессмысленным существованием в бренном теле, начиненном механизмами и Шиммером… и, выходит, есть только один надежный способ.       Беспощадный и работающий наверняка – потому что он есть ничто иное как аксиоматическое и безусловное правило.       Если она не может вернуться в Пилтовер такой, лучше вообще не возвращаться.