Несмотря ни на что

Я героем был, стал теперь ничтожен

Сэм смотрит на своего старшего брата, на своего безумно сильного старшего брата и понимает, каким был дураком сам. Сэм честно не понимает, как Дин это всё выдержал. И выдерживает до сих пор. Как Дин не устаёт прятаться за масками, как Дин вообще до сих пор смеётся и шутит, как у Дина хватает сил поддерживать имидж непоколебимой стены и его защиты, хотя сам разваливается на куски? Хотя самому она нужна не меньше и даже сильнее. Хотя сам до сих пор является маленьким мальчиком, оголодавшим волчонком, тянущимся к ласке. Хотя сам до сих по ни в чём не уверен, он является сильным. Хотя самому страшно так, что хочется забиться в угол и никуда не выходить, он встаёт, берёт на себя ещё один непосильный груз и идёт дальше, потому что обязан. Сэм смотрит, и к горлу подступает горький ком. Дина внутренне ломает от боли, но он молчит. Дину впору кричать, биться в связавших его невидимых путах, рассыпаться от первого ветерка — но он молчит. Дин ненамеренно обнажает свою личину полностью, и Сэм тогда вздрагивает от заполонившей его и гложущей до сих пор тьмы. Глаза у Дина спокойные, сухие, препарирующие на месте — а лицо вопреки всему изгибается в улыбке, с лёгкостью сдавливает внутренности нежеланной гримасой. Сэму не страшно — Сэм никогда его не боялся. И не боится, и не будет. Сэму хочется взять его к себе на руки, спрятать от всего, защитить и поддержать — хотя у них никогда не было понятно, кто кого. Сэму хочется окутать его искренностью, вывалить сотни признаний, поклясться в том, что не оставит, говорить-говорить-говорить — но язык будто отсыхает и горло безжалостно дерёт. Сэм делает шаг — первый, второй. Несётся, как ошалелый, к нему, и расстояние в комнату кажется вечностью. Падает на деревянный пол, как подстреленный, сжимает в ладонях так, что Дин испускает ненарочный вздох и чуть дёргает плечом. Обнимает бережно, сцепляет руки в замок на спине и прячет слезящиеся глаза. Хочет что-то сказать, но воздух будто весь мигом заканчивается, и единственное, на что его хватает — жалкое полускулящее «Дин…», сопровождаемое тут же закушенной губой, удерживающей от того, чтобы не разрыдаться. Жалобным изломом бровей, блеском глаз, рук, что лихорадочно прижимают к себе ещё ближе, онемением, охватившим тело, и собственным раздраем. Сэму хочется взять его за руки, прикоснуться кровоточащим порезом к порезу, выпить всю его боль, высосать, поскольку она пропитала всего его, даже если и захлебнуться в процессе. Но сам горечью наполненный до краёв, добавь — и перельётся всё, такой, будто бы обнажённый. Морально — физически уже давно был. Сэму хочется проклясть целый мир за то, что такое сотворил с Дином, за всю его боль — Дин улыбается чуточку удивлённо, мол, что такое, чувак? И Сэму хочется выть раненным зверем, потому что он действительно не понимает, что что-то не так. Потому что Дин действительно считает, что всё в порядке. Потому что Дин думает, что это ничего, что он ещё всё выдержит, хотя уже давно трещит от натуги по швам. Потому что Дин не понимает, почему он переживает так. Сэм думает, что Дин должен быть богом — таким добрым и всепрощащим, его персональным богом, раз за разом благословляющим, раз за разом целующим в лоб и заставляющим открывать глаза повторно. Дин мягко, отрывисто целует, прекрасный в своей нерешительности, и Сэм тотчас же отвечает, заполняет сладостью, покоем — когда он остраняется, старший дрожит и глаза его сверкают снизу-вверх. Сэм думает, что Дин является его испытанием, которое он всегда проходит успешно. Несмотря ни на что.

Расцветает солнце бутоном светлым; Видишь, в небеса улетает сокол? Я приду к тебе по воде и пеплу. Я приду к тебе по осколкам стёкол.