Я никому не нужен

Громкий лай пробудил меня. До этого я был убаюкан шелестом опавших жухлых листьев, как ковер, покрывающих замощенную брусчаткой дорожку. Их постоянно убирали, сгребая в кучи, жгли всепоглощающим огнем, а пепел угоняли прочь порывы холодного, пробирающего до самых костей, осеннего ветра. Но они появлялись снова, эти листья, ненужные, сбрасываемые деревьями. Они снова покрывали дорожки парков и прогулочных аллей, снова убаюкивали прохожих своим шелестом, снова разносились ветром, снова пополняли коллекции детишек, которые искали и собирали самых красивые из них, уносили с собой навсегда, закладывали в альбомы, чтобы сохранить их как память об том или другом осеннем денечке. Они снова жглись и снова уносились ветром. Они снова появлялись и исчезали. Как люди, появляющиеся на свет и умирающие. Как их воспоминания и воспоминания о них. На вид одинаковые, но, если потрудиться и поднять два мокрых потускневших листа с земли, то можно заметить, насколько они разные. Как люди, как воспоминания. День выдался холодным. Это один из тех дней, в которые очень легко замерзнуть и заработать простуду, если на вас нет чего-нибудь потеплее свитера или толстовки. Мой Манчестер неторопливой походкой прогуливался впереди меня. Во всяком случае, выглядело это именно так. На самом же деле, приходилось со всей силы держать поводок, чтобы этот неугомонный пес пулей не рванул к ближайшему интересующему его объекту. Манчестер - моя собака. Он совершенно неизвестной породы, но глупый и огромный. И мне совершенно не нравится его кличка, но я даже с этим ничего поделать не могу. Эту кличку ему дали в приюте, и я могу лишь немного изменить его имя, потому что ни на что другое он уже не отзывается. Я забрал его из приюта в этом маленьком городишке. Я тут гнию, хотя я тут всего лишь неделю. У меня нет ни цели, ни планов, только я сам. И я знаю, что гнию я, потому что одного человека нет рядом. Я отлично понимаю, что я невероятно глуп. Я ведь правда думал, что я смогу без него нормально жить. В итоге я не могу прожить ни одного дня, не выискивая в толпе воротника его черного твидового пальто. Все, что я ни делаю, я делаю с мыслью о том, к чему оно приведет. Обычно люди стремятся к лучшему, мечтают о самом благоприятном для них. Господи, я мечтаю о нем. Он – лучшее, что со мной случилось. По окончанию школы я немедленно решил свалить из Нью-Йорка, но далеко не продвинулся: свалить получилось только в Джерси. Нью-Йорк – город, в котором шансы затеряться очень велики, но я все равно уехал. Потому что Нью-Йорк – город, в котором есть шансы найтись и найти. Кем я стал? По сути, никем. Мне двадцать три года, я живу с парнем, который сдает мне комнату в его доме, я играю на гитаре в барах по вечерам. У меня довольно неопрятный вид, я по-прежнему тощий, как и раньше, у меня есть татуировки на шее и на костяшках пальцев, я иногда напиваюсь, но ни в коем случае не курю. Потому что меня тошнит от этого города, от этих людей, от моей жизни, от самого себя. Если я начну курить, то шансы неожиданно не сдержаться и облить кого-нибудь своей рвотой только повысятся. Бельвилль - прекрасный город, если вы уже зрелый человек, да или вообще старик, без хорошего резюме или образования. Бельвилль - это прекрасный город, чтобы вырастить детей, которые будут вашими копиями. Бельвилль - это ужасный город для одинокого Фрэнка Айеро. Но я здесь не просто так. Здесь вы найдете огромное количество семей похожих на друг друга, живущих в таких же похожих на друг друга домах. Это совершенно спокойный город, даже учитывая его близость к Нью-Йорку; здесь дети ходят в школу, а потом зависают где попало. Здесь их отцы работают или в конторах или в автомастерских, пока их матери готовят ужин. Это город без изъянов. И вы не найдете в нем изъянов, если не проживете здесь определенное количество времени или не будете шляться по ночам. Здесь, конечно же, дети курят всевозможную гадость, пока их отцы напиваются в барах. Здесь, конечно же, главным источником информации являются сплетни. Но главным изъяном этого города является то, что в нем двадцать четыре года назад родился я. Не знаю, что именно мне хотелось выяснить о собственной персоне, но я обошел каждый из приютов, чтобы найти хоть немного информации. Я получил информацию и разочарование бонусом. Дети обычно издеваются над другими, заставляя их говорить всякие фразы типа "твоя мать - шлюха" под страхом избиения. "Фрэнки, скажи, что твоя мать - шлюха" Я бы сказал, скрепя сердцем, потому что это - правда. Но меня бы все равно побили. Все оказалось менее драматично, чем я ожидал. Моя мать старше меня на семнадцать лет. Не знаю зачем, но она носила меня аж восемь месяцев, после чего родила и кинула со спокойной душой. Она, кстати, до сих пор живет здесь. Только у меня нет ни сил, ни желания навестить ее. Хотя, в таком маленьком городке, думаю, мы уже либо повстречались, либо я скоро увижу ее. Я ведь даже не знаю, как она выглядит. С моим отцом дела обстоят хуже, о нем известий нет. Но моим отцом он стал в тридцать три. Наверное, это должно испортить мою мать в моих глазах еще сильнее. И оно портит. Манчестер рвется к птице, опустившейся на дорогу, я еле-еле успеваю покрепче схватиться за поводок. В приюте, кажется, мне отдали маленького черного монстра. Все становится плачевнее, когда дорожка, покрытая брусчаткой, выводит нас на детскую площадку, замощенную потрескавшимся кое-где, довольно старым асфальтом. Он настолько старый, что, наверное, мой отец еще играл на нем в мяч с друзьями. Хотя, это просто предположение. Я слышу громкие детские голоса и вздыхаю Мне почти двадцать четыре, но мне до сих пор обидно. Я бы хотел, чтобы время могло замереть. Я бы хотел промотать свою жизнь назад, словно запись на одной из пыльных кассет у меня в комнате. Или бы изменить вовсе. Я бы хотел снова стать ребенком, маленьким невинным существом. Я бы хотел играть вместе с остальными детьми, плакать по пустякам, драться до синяков, качаться на качелях, приходить домой, зная, что там тебя ждут заботливые мать и отец. Меня всегда ждала одинокая, но верная пустая койка в темной комнате. Но время не повернуть вспять, с ним вообще ничего не сделаешь. Я могу просто чувствовать обиду и несправедливость, которые, такие горькие, сжимают мое горло. Говорят, все мы появляемся не просто так. Говорят, каждый человек несет свою роль, каждый человек нужен в этом мире. Я живу зря, и это чувство не пропадает. Я словно являюсь пустой тратой кислорода. Я могу дать нехилую фору подросткам по тому, как чувствовать себя ничтожеством. Я, наверное, нужен людям только как покупатель дешевого алкоголя в супермаркетах или как тот самый чувак, который снимает комнату. Здесь неинтересно, здесь скучно. Но идти мне некуда, да и незачем. Весь город пропах гнилью. Я не могу чувствовать себя не таким прогнившим. Интересно, другие просто привыкли, или же научились справляться? Мерзкий потрескавшийся асфальт, мерзкий свитер с торчащими нитками, мерзкие кучи листьев на заднем дворе. Я готов кричать о помощи, но меня снова некому слышать. И я знаю, что из всех мне по-прежнему нужен только один. Я успокаиваю себя тем, что ему хорошо. Когда мне грозит уж слишком сильная боль в сердце, представляю его, играющего с маленьким сыном или дочкой. И он улыбается. И тогда я тоже заставляю себя улыбнуться. Что ты сделал с моей жизнью, Джерард? Зачем ты дал мне узнать то чувство, когда тебя любят? Зачем ты дал мне узнать, каково быть счастливым? И может быть, я поступаю очень глупо, когда пью или когда позволяю парню, с которым живу, заигрывать со мной, но я просто не знаю, что мне делать. Я не виноват, что позволяю этому гребанному педику прикасаться ко мне. Я просто хочу почувствовать твои прикосновения. Требуется просто закрыть глаза. -Все будет хорошо, правда? -Все будет хорошо, Фрэнки. И вот я уже снова чувствую тот первый поцелуй в висок. И я не замечаю, как дрожу, когда чужие губы прикасаются к моей коже. Потому что я не могу избавиться от его образа в своей голове. И даже сильный запах дешевого одеколона не может перекрыть тот запах его парфюма. И даже этот чертов алкоголь, и даже этот чертов город… Если бы я только мог стереть все, что я знаю о тебе. Если бы я только мог сжечь все воспоминания к черту. Если бы я мог сказать тебе хоть пару слов, я бы снова встал перед выбором. Тогда я снова чувствую, как кружится голова. И я устаю. И я снова слабый. Потому что позволяю миру делать со мной все, что угодно, потому что не могу забыть тебя. Но Манчестер снова срывается с места и мчится неизвестно куда, заставляя меня посильнее сжать поводок в руке. -Честер, черт бы тебя побрал! - кричу я, пугая детей и получая неодобрительные взгляды их матерей в мою сторону. Этот неугомонный подбежал к маленькой девочке в ярко-красном пальтишке, сидевшей на качелях. Она именно сидела на них, молчаливо посматривая на других детей, а не качалась, что показалось мне странным, но я не слишком уделил этому внимания. Дело было в том, что мне нужно было поймать Честера, скакавшего рядом с ней, громко лая. Девочка сначала пугается, отстранившись, а затем понимает, что псу от нее ничего не надо кроме того, чтобы облизать все, до чего он сможет дотянуться. Она улыбается и неуверенно гладит его по голове маленькими пальчиками против шерсти, из-за чего он громко лает и вновь принимается за прежнее дело. Как только мне удалось словить пса в свои объятия, на нас уже смотрела половина детской площадки. Другая же половина продолжала носиться сломя голову, прыгать на скакалках, рисовать на асфальте. Пока я пытался найти конец поводка, сидя на коленях, та девочка с интересом поглядывала на меня и на Манчестера. -А как его зовут? - боязливо произнесла она, пока я поднимался на ноги. -Манчестер, - ответил я, наблюдая за тем, как пес обнюхивает темно-синие резиновые сапожки девочки. -Странное имя. Она неуверенно улыбнулась и спросила разрешения у меня, чтобы его погладить. Я крепко-накрепко привязал поводок к качелям и вновь опустился на колени, чтобы завязать развязавшиеся шнурки. Я бы предпочел уйти, но не мог отказать ребенку. Я чувствовал себя неудобно. К тому же, она показалась мне уж какой-то слишком грустной. Наверное, я выглядел уж слишком мрачным среди детей. К девочке кто-то подошел, судя по хрусту опавшей листвы. Скорее всего, кто-то из ее родителей, волнующийся по поводу того, что с их ребенком разговаривает странный тип, да еще и с опасно выглядящей собакой. -Элли, все в порядке, милая? - подошедший человек заботливо поправлял девочке шарф. Похоже, с моей головой что-то не так. -Да, папочка. Я просто гладила собачку. Потому что этот голос кажется мне до жути знакомым. -Ты не хочешь уже пойти домой? Знакомым до чертовой боли, раздирающей сердце. -Пап, можно я еще немного поиграю с собачкой? Мне бы сейчас провалиться сквозь землю. Я готов на что угодно, лишь бы не слышать больше его голос. -Давай спросим разрешения у хозяина, Эл? Черт бы тебя побрал, Честер! Почему ты подбежал именно к этой девочке? Почему именно к ней? -Я спрашивала, пап. Почему именно к дочери человека, которого я не могу выкинуть из своей головы столько лет? Я не мог понять, почему у меня вдруг резко закружилась голова. Я все еще стоял, опираясь на колено и просто мял в руках эти несчастные шнурки, тупо надеясь на то, что они уйдут. Что отец Элли не увидит моего лица, сейчас прикрытого челкой. Этот пес проклят. Именно сейчас ему вздумалось лизнуть меня прямо в лоб. -Честер, мать твою! - чуть ли не заорал я, убирая с лица мокрую от слюней челку. Элли негромко засмеялась, потому что я упал на задницу, а ее отец в ступоре смотрел на меня. Чертов Джерард Артур Уэй собственной персоной. Те же черные взлохмаченные волосы, то же самое пальто. Тот же самый человек, который совершенно не изменился на первый взгляд. И именно он сейчас не может выговорить ни слова. И именно его я оставил тогда. Шесть долгих лет, одинокий я, он и маленькая милая Элли в красном пальтишке. -За детьми так тяжело уследить, правда, Джи? – произнес я, борясь с тем, что происходило во мне. Теперь мне кажется, что дрожь в моем теле – признак работы какого-то механизма. Который подпитывается воспоминаниями о Джерарде, его голосом, его ошарашенным видом. -Фрэнк? – вместо ответа спрашивает он, и в его голосе сквозит то, что из него рвется. Слов даже не требуется, потому что все видно по его глазам. По глазам, в которые я готов смотреть бесконечно. По тем же глазам, цвет которых он передал своей дочери. И сейчас меня насквозь прошибает такая волна ненависти к себе, что мне хочется уничтожить себя прямо на этом месте. Потому что ему больно и именно я принес ему всю эту боль своим появлением. Тогда, лежа в крови на дороге, и сейчас, сидя на асфальте прямо в центре детской площадки. Ему больно, но он, как самый настоящий мазохист, продолжает осматривать меня с головы до ног. Я еле сдерживаюсь от крика о том, что он не должен чувствовать то же самое, что и я. Я ведь ушел, чтобы он не чувствовал. Ах, каким же невероятно глупым был я, думая, что забуду его. Каким же невероятно глупым был он, думая, что он забудет меня. Лучше бы он послал меня подальше или бы побил сейчас. Я теперь бедный глупый эгоистичный Фрэнки Айеро, до сих пор думаю, что это может заглушить мои чувства. -Я хотел лучшего. И это все, что я могу сказать, продолжая сверлить взглядом асфальт. Но он, похоже, уже не нуждается в словах, потому что протягивает мне ладонь. Снова, Джи? Снова поднимаешь меня, когда я падаю? Думаешь, сможешь вытащить меня из этого дерьма снова? Знаешь, эта пропасть, которую я выбрал давно, покинув тебя, на ее дне болото. И я тону в нем, медленно умираю снова и снова. Интересно, осознаешь ли ты, что одним прикосновением начинаешь все сначала? Твое первое прикосновение ко мне за шесть лет - это не удар, а рукопожатие. Ты не ушел сейчас, оставив меня одного. Я всегда считал язык прикосновений более понятным. Я принял твой жест за вопрос, и я отвечаю, когда беру твою ладонь. А ты продолжаешь поднимать меня с земли. На этот раз я приложу столько усилий, сколько понадобится. Я не отпускаю твою руку, когда на нас смотрят люди вокруг нас, твоя дочь. Я устал мечтать о тебе. Думаю, ты тоже невероятно устал. -Пап, - Элли тихонько дергает за руку отца, заставляя его взглянуть на нее, - это что, твой друг? -Да, милая. Элли внимательно смотрит на меня и убирает за ухо прядь каштановых волос. -Круто, пап. Можно я покачаюсь еще немного? Джерард кивает ей, тяжело вздохнув. -Иногда я не знаю, лучшим было, что ты ушел, или нет, - говорит он, когда Элли уже не может его слышать, - ты даже не попрощался. -Если бы я увидел тебя снова, я бы не смог уйти. Он смотрит на меня, желая что-то увидеть в моих глазах. -Это моя ошибка, - вновь говорит он, взглянув на дочь, - ей не повезло с матерью. Понимаешь, если бы ты не ушел, то мы бы уехали вместе. У меня были билеты на самолет. На утро девятого апреля. Мы бы улетели в долбанную Калифорнию, и я бы оставил свою собственную дочь с моими родителями и Джанетт. А она бы рано или поздно бросила ее. -Ты до сих пор с ней? – неуверенно спрашиваю я. -В этом вся проблема. Мы разошлись года два назад. А Элли, она ее любит, понимаешь? Джанетт все же ее мать, хоть и мать из нее ужасная, - Джерард засунул руки в карманы пальто, - я бросил работу уже давно. Я сижу и рисую комиксы, большинство из них нравятся только Элли. Отец злился, потому что раньше у него был один сын неудачник, а стало двое. Я держался только ради Эл, и только ради тебя, Фрэнк. Потому что ты дал мне шанс воспитать мою дочь, а ей дал шанс иметь любящего отца. Ты сделал из меня ответственного человека. Нет, я не буду говорить, что все будет отлично. Может быть, Честер сотворит что-нибудь и завалит меня проблемами. Может быть, я не понравлюсь Элли. Может быть, моя печень не выдержит, и я скоро умру. Я не знаю, что будет через месяц, через день или даже через минуту. Есть шанс того, что случится что-то плохое. Но я точно знаю, что есть шанс того, что случится что-то хорошее. Ведь шанс нашей встречи был так мал, а ты все же выбрал именно этот город для переезда. Мы выбрали именно этот день для прогулки. Я чувствую себя счастливым. Не знаю, почему именно ты делаешь меня таким. Не знаю, почему ты приглашаешь меня к себе домой, чтобы выпить чаю, после того, как я принес тебе столько боли. Мы с тобой изранены тоской по друг другу, измучены болью, причиной которой стал мой уход. В этом городе я чувствую себя живым, зная, что ты рядом. Я жив, потому что нужен тебе. Воспоминания ранят. Хорошие, плохие. Становится жаль, что некоторые моменты ты уже не проживешь снова, а другие моменты даже не хочется вспоминать. Все это ранит, каждый день ранит тебя изнутри, словно пытается проколоть твое сердце тупым кинжалом - не убивать тебя, но приносить боль. Ты каждый день просыпаешься, видишь знакомые лица, вещи, комнаты, здания, ты живешь, проживаешь моменты. Каждый день ты понимаешь, что ничего уже не будет, как вчера или позавчера. Время неумолимо идет, проносится, втягивает тебя в жизненный круговорот, заставляет мчаться. Ничего уже не будет, как раньше. Будет новое. Впереди еще миллиарды моментов. Никто не стоит у нас на пути. И только от нас зависит, что принесет нам следующий день.