⊶⊰Новая семья⊱⊶

— Откройте секрет, кто присоединится к нашей семье завтра? — лениво, но с любопытством спросил Гарольд, ведя Кассандру и Гекату под руки, словно двух королев в парадной процессии. — Мы хотим привести Блэков, всего лишь шесть человек из их семейства. Думаю, это не будет… сильной проблемой? — Кассандра произнесла с такой осторожной паранойей, будто собиралась объявить о возвращении Лорда Волдеморта сх цветами и конфетами. Гарольд прищурился, чуть склонив голову. — Ну, если вы не додумались пригласить вместе с Сириусом ещё и тётушку Беллу, Регулуса и… бабушку Вальбургу, то, думаю, мы обойдёмся без скандала. — Его голос был полон иронии, а уголки губ опасно дёрнулись в улыбке. — А если мы пригласили их? — невинно пропела Кассандра, словно речь шла не о семейке психопатов, а о паре милых соседей. — И в придачу Ориона… и Андромеду. Тишина зависла, как тяжёлый занавес. — Великолепно, — наконец сказал Гарольд, закатив глаза. — Значит, завтра у нас семейный ужин в стиле «взрывное зелье»: добавь всех подряд, а вдруг что-нибудь не рванёт. — Ну-ну, не драматизируй, — усмехнулась Геката, слегка подтолкнув его плечом. — По крайней мере, они придут в одежде, а не с мачете. — С этим семейством я бы не был так уверен, — буркнул Гарольд, представив, как Беллатриса будет делить стул с бабушкой Вальбургой, а Сириус спорить с Орионом о том, кто громче хлопнет дверью. — Но ладно, если вы уж позвали… придётся заказать побольше вина. Хотя… — он усмехнулся. — Может, сразу ящик огневиски? Кассандра и Геката синхронно рассмеялись, а Гарольд только подумал, что завтрашний вечер обещает быть либо историческим, либо катастрофическим. Сегодня Гарольд танцевал много. Очень много. Настолько, что казалось — его ноги вот-вот объявят забастовку и отправятся на отдых без хозяина. С каждой из сестёр — по несколько раз, с матушкой — вообще целых пять, и каждый раз она сияла, словно сама Золушка, забывшая, что давно вышла замуж. Но самое тяжкое испытание он приготовил не себе, а родителям: с силой буквально столкнув их в центр зала, велел танцевать и не мучить его вечными взаимными укорами. — Всё, — выдохнул Гарольд, когда музыка сменилась на очередной быстрый вальс, — я больше не могу… мои ноги — сироты. И именно в этот миг, когда он мечтал упасть в кресло и притвориться бездыханным, к нему подошёл Морок. Высокий, мрачный, но с каким-то опасным огоньком в глазах. Склоняясь в нарочито театральном поклоне, он протянул руку: — Позволь пригласить тебя на танец. - Гарольд уставился на него, как на безумца: — Ты хочешь моей смерти? Или просто получаешь удовольствие, глядя, как я страдаю? Морок улыбнулся так ехидно, что стало ясно — вариант «второе» более правдоподобен. — Да ладно тебе, боец. Когда-то ведь надо попробовать не только вести, но и быть ведомым. — Если я буду ведомым, то ты станешь моей жертвой, — пробормотал Гарольд, всё же вложив руку в ладонь Морока. И начался танец. Но назвать это танцем было сложно. Это скорее походило на дуэль в ритме музыки. Они обменивались колкими фразами так же легко, как резкими движениями. Каждый пытался перехватить инициативу: то Морок резко поворачивал Гарольда, словно хотел сбить дыхание, то Гарольд ловко подставлял ногу, вынуждая Морока резко менять шаг. — Ты ведёшь хуже, чем твоя матушка, — шипнул Морок сквозь улыбку. — А ты танцуешь, как тролль в конвульсиях, — парировал Гарольд. — Зато тролли, в отличие от тебя, не жалуются после каждого па. — Да потому что у них мозгов нет! Сбоку танцующие пары уже начали коситься на них: то ли восхищаясь их синхронной яростью, то ли опасаясь, что сейчас эта «хореография» перейдёт в полноценную драку. Под конец танца, когда музыка достигала кульминации, Гарольд вдруг с самым невинным видом нарочно наступил на ногу Мороку. Так сильно, что тот едва не завыл. Морок дёрнулся, лицо его на секунду перекосилось, но он тут же натянул идеальную маску спокойствия. — Случайно, — произнёс Гарольд с такой же ангельской улыбкой, какую обычно изображают убиенные мученики на витражах. Морок вдохнул через зубы, явно собираясь сказать «пару ласковых», но вспомнил, что вокруг были люди. Чужие люди. Улыбка застыла на его лице, как на плохой маске театра. — Ничего… — выдавил он. — В следующий раз я приглашаю тебя на танец… босиком. — Будем танцевать на углях? — хмыкнул Гарольд. — Договорились. Они завершили танец, поклонились друг другу так учтиво, будто только что участвовали в самом изысканном спектакле, и разошлись. Но каждый из них знал: это была не последняя их «танцевальная дуэль». Кабинет Кассандры с каждым таким банкетом, напоминал не место для работы, а что-то среднее между семейным советом, клубом анонимных магов и базарной площадью. Новые люди приходили почти каждый бал, и стулья начали заканчиваться быстрее, чем печенье. — Скоро тебе придётся расширять этот кабинет или вообще перебираться в другой, побольше, — с усмешкой заметил Гарольд, вальяжно раскинувшись на своём любимом диванчике, как кот, уверенный в собственных правах. Но идиллия длилась ровно три секунды. Внезапно с грохотом на него плюхнулся Морок — не просто сел, а обрушился всей своей тяжёлой тушей, так что у дивана жалобно хрустнули пружины. — А и вправду, — сказал Морок, как ни в чём не бывало, — места в кабинете мало. И значительную его часть занимает один паршивец. Кстати, где он? — он с демонстративной невинностью огляделся по сторонам, делая вид, будто Гарольда вовсе нет. — Под тобой, гоблинская ты башка! — захрипел Гарольд, тщетно пытаясь спихнуть с себя каменную глыбу в человеческом обличье. Морок наклонился ближе, глядя сверху вниз, и с самым сладким тоном протянул: — Ой… прости, я не заметил тебя. Ты же такой бледный, буквально прозрачный после танцев. Извини, случайность! — и улыбка у него была точь-в-точь такая же ехидная, как у Гарольда сегодня, когда он «случайно» сломал ему палец на ноге. — Случайность?! Да ты меня сейчас похоронил в диване! — прохрипел Гарольд, хлопая ладонью по подлокотнику, словно сдаваясь. Остальные наблюдали за сценой с выражениями на лицах, будто смотрели на двух детей, сцепившихся за игрушку. Кассандра только закатила глаза: — Взрослые мужчины, ага… — Скорее, двое мальчишек на перемене, — вставила Лили, прикрывая улыбку ладонью. — Интересно, — хмыкнул кто-то сзади, — а если оставить их одних, они устроят дуэль на танцевальном паркете или сразу подерутся подушками-насмерть? Гарольд, всё ещё пытаясь выбраться из-под Морока, поднял руку: — Я… я за подушки! По крайней мере, там меньше шанс умереть от удушья! Морок довольно хмыкнул и устроился ещё удобнее, словно действительно решил превратить Гарольда в диван. — Видите? — сказал он с философским видом. — Вот и нашли, чем занять кабинет. Сюда даже мебель покупать не надо, у нас уже есть живая. — Да чтоб тебя… — простонал Гарольд, но по лицам было видно, что весь кабинет едва сдерживается от смеха. Ночь бала прошла на удивление прекрасно — если, конечно, закрыть глаза на то, что Гарольд и Морок окончательно объявили друг другу войну. Причём войну изощрённую, где вместо заклятий использовались «случайные» тычки, подножки и удары локтем. В итоге «мировой баланс» сохранился: один отделался сломанным пальцем на ноге, отбитой почкой и загадочным фингалом на ягодице. Как именно этот синяк появился — оставалось величайшей тайной вечера. Морок утверждал, что «это всё Гарольд», а Принц только поднимал брови и говорил: — У тебя просто слишком чувствительная задница. Второй же гордо вышел из боя с вывихнутым плечом, зубным следом на предплечье (Морок поклялся, что это «тоже случайность») и с каким-то растением, прилипшим к ноге. Никто так и не понял, как оно там оказалось. Вся остальная компания смеялась так, что до боли в животах сводило. Даже Кассандра, обычно строгая, вытирала слёзы и просила: «Хватит, а то я задохнусь!» Геката же только заметила, что, пожалуй, впервые за многие годы увидела, как Морок нашел с кем-то «по-настоящему общий язык». Правда, язык этот был скорее военный. Утро наступило тихим, ленивым. Дом будто вымер: даже самые дисциплинированные члены семьи предпочли спать до полудня. Никто не думал о работе, домашних делах или о том, что уже к обеду должны прибыть гости. Кассандра, проходя мимо закрытых дверей, только покачала головой: — Отличная семья. Одни калеки и спящие красавцы. Из комнаты Гарольда донёсся охрипший голос: — Я не сплю, я в коме! А Морок, не открывая глаз, пробормотал в ответ: — Тише, живая мебель разговаривает… И на этом в доме снова воцарилась сладкая, упрямая тишина. К обеду — а для нашей странной семьи это всё ещё считалось завтраком — в замок прибыло всё семейство Блэков. Шумное, контрастное, словно вихрь, который сразу же изменил воздух в зале. Стоило им переступить порог, как Сириус первым делом заметил «живую» Лили. Его глаза загорелись так, будто он увидел не женщину, а чудо, которое вернулось из легенд. И, не думая ни секунды, он буквально снёс её с места, подхватил на руки и закружил, как ребёнка, не заботясь о том, что Лили едва успела вздохнуть. — Лили! Моя дорогая! Как же мне тебя не хватало! — скулил он с неподдельной радостью, кружась с ней посреди холла, будто вокруг не было десятка пар глаз. Остальные Блэки синхронно закатили глаза: Беллатриса с таким видом, будто брат позорит древний род, Регулус — с тихой обречённостью, а старуха Вальбурга уже открывала рот, чтобы объявить, что это «недостойное поведение». Только Андромеда улыбнулась тепло, словно видела в этом не хаос, а редкий проблеск настоящих чувств. Счастливую сцену прервал ледяной голос: — Для начала избавься от блох, собака сутулая, а потом лезь к людям, чтобы тебя чесали. Северус, как всегда, появился вовремя, чтобы охладить пыл. Он аккуратно, но твёрдо отодвинул Сириуса от Лили. В зале повисла напряжённая пауза: Сириус уже распахнул рот для ответного выпадa, но Лили встала между ними, словно живой щит. — Хватит, — твёрдо сказала она, и направила Сириуса к Гарольду. — У тебя есть другой повод для удивления. Сириус, всё ещё фыркая, обернулся и встретил взгляд Гарольда. И замер. В последний раз, он видел мальчишку — худого, злого, с тенью на лице… но этот юноша перед ним был другим. Высокий, уверенный, с чертами, в которых от прежнего ребёнка не осталось почти ничего. — Гарри?.. — выдохнул он, будто не веря глазам. И в следующий миг Гарольд сам бросился ему на шею. Обнял так крепко, словно хотел выжать все годы одиночества, и едва ли не разрыдался у него на плече. Сириус ошарашенно моргнул, но затем сжал его в ответ, пряча под грубым смехом собственные дрожащие эмоции. — Вот чёрт… — прошептал он, — ты вырос… и стал ещё больше похож на… — он осёкся, не договорив, он всё ещё не мог вытравить из своего организма часть зелий, и исправить свою неправильную память. Когда первый порыв схлынул, Гарольд развернулся к остальным Блэкам. Его лицо снова стало серьёзным. Сдержанный поклон — лёгкий, почти символический, но заметно, что голову он не склонил. — Рад приветствовать вас в нашем замке. — Голос его звучал уверенно, твёрдо. — Меня зовут Гарольд Игнотиус Принц, крестный сын Сириуса и Беллатрисы Блэк. Беллатриса приподняла бровь — её взгляд скользнул по крестнику с неподдельным интересом. Вальбурга шумно втянула воздух, будто не знала, стоит ли ей возмутиться или гордиться. Регулус вежливо кивнул, сохраняя свою вечную сдержанность. А Андромеда снова улыбнулась — в её глазах было меньше политики, больше простого человеческого тепла. — Крестный сын Беллатрисы, значит… — хмыкнул кто-то из-за спин. — Это обещает быть весело. - Голос Ориона был слегка хрипловат, будто прокуренный Их вечер обещал быть куда громче, чем сама ночь бала. Но громкость была не в музыке, не в смехе и не в танцах. Громкость теперь звучала в словах, в признаниях, в правде, которую годами отнимали у этих людей. Переместившись в столовую, они расселись за длинным столом, словно на невидимом суде. Каждый — со своим прошлым, со своей болью. Стол блистал свечами, на блюдах дымились яства, но никто не замечал еды. Казалось, сам замок затаил дыхание, ожидая, что прозвучит. Кассандра понимала: здесь сидели самые упёртые люди, привыкшие носить маски, скрывать чувства и боль за колкостями и холодными словами. Она знала — искренних рассказов и добровольных признаний от них не дождаться. Но зато она могла заставить их вспомнить. — Начнём по порядку, — тихо сказала она, и в этот миг в зале стало так тихо, что слышалось потрескивание факелов. Геката и Мара мягко касались магией сознаний, возвращая память. Словно вытаскивали из забвения куски душ, покрытые пылью заблуждений. Первой Кассандра заговорила о Лили и Северусе. Она рассказала правду о том, как Джеймс Поттер силой вынудил Лили выйти за него. О том, что Гарольд — не его сын, а ребёнок её и Северуса. О том, как Дамблдор пришёл убить младенца, и как Джеймс согласился. Как Лили умерла, прикрывая ребёнка собой, выбирая смерть вместо предательства. Северус сидел мёртво-бледный, его пальцы сжимали край стола так, что костяшки побелели. Лили закрыла лицо руками, но слёзы текли сквозь пальцы. Кассандра не остановилась. Она рассказала о Гарольде. О том, как Марволо пытался спасти друзей и был убит так же, как Лили. Как мальчика отдали маглам, и те сделали из него сироту при живом родителе — голодного, забитого, лишённого любви. О том, как он рос до одиннадцати лет, и как с первой ступени в Хогвартсе начал вершить подвиги, защищая чужих, оставаясь сам без защиты. О зельях, которыми его поили литрами, чтобы подчинить сердце. О привязке к Джинни, которая держала его, как цепь на горле. О предательстве Рона. О том, как Дамблдор — тот, кого мир считал добром, — убил его после победы над Волдемортом. Гарольд слушал, зажмурив глаза, и не мог остановить слёз. Казалось, в нём заново рвутся старые шрамы. Затем пришла очередь Сириуса. Кассандра поведала, как его без суда и следствия бросили в Азкабан, как он гнил в каменных стенах, слыша только вой дементоров. Как сбежал, чтобы защищать крестника. Как погиб — героически, но слишком рано, и слишком глупо — потому что его никто не спас. Сириус сидел неподвижно, его обычно яркие глаза стали пустыми. Он хотел усмехнуться, отшутиться, но голос предательски дрожал. Беллатриса. Её история резала, как нож. Кассандра напомнила, как её пытали Круциатусом, как ребёнок в её чреве перестал развиваться и "умер", забрав с собой рассудок матери. Слёзы текли по её лицу, но улыбка, искажённая болью, оставалась. Регулус. Тихий, храбрый, забытый. Он пытался вернуть всем память, боролся один против невозможного, попал в ловушку Дамблдора и умер не от руки врага, а от голода, забытый всеми. Его брат едва не завыл, слушая это, сжимая кулаки до крови. Андромеда. Она потеряла сестёр и братьев, постепенно сходила с ума от одиночества, пока не родила дочь. Но и ее отняла война. И мать, которая пыталась к ней вернуться, умерла. Письма, что должны были её спасти, — все возвращались или пропадали. Орион. Отец, потерявший всех детей. Когда новости о пропаже, заключении и смерти пришли одна за другой, его сердце не выдержало. Вальбурга. Холодная, гордая. Та, что всегда казалась каменной. Она тоже пыталась помочь — писала письма, унижалась, просила министерство пересмотреть дело Сириуса, искала целителей для Беллы, протягивала руку к Андромеде. Но ни одно письмо не дошло. И когда гобелен сообщил о смерти Регулуса, она не выдержала — слегла и вскоре ушла из жизни. С каждым словом зал темнел. Никто не ел. Никто не двигался. Все сидели, уткнувшись в свои слёзы, не стесняясь больше. Три матери матери — Лили, Вальбурга и Беллатриса — рыдали, потеряв детей и самих себя. Два отца — живые и мёртвые — терзались виной, что не смогли защитить. Дети впервые узнали всю правду — и боль была такой острой, что они хрипели, задыхаясь от неё. И вдруг в зале послышалось всхлипывание. Потом второе. А потом все плакали. Не тихо и скрытно, а вслух, открыто, до хрипоты. И это был первый раз, когда вся семья Блэков плакала вместе. И с ними рыдала Геката, за несправедливость к своим детям.