⊶⊰Новая семья⊱⊶

Семейству Блэк дали возможность выплакаться. Впервые, возможно за всю их долгую и тяжёлую жизнь, они оказались рядом не как враги, не как соперники, не как носители старых обид, а как семья. Слёзы текли без остановки — горькие, долгожданные, очищающие. Они обнимали друг друга, всхлипывая и повторяя слова извинений, которых так не хватало прежде, пока ещё было время. Мара и Морок, несмотря на всю суровость, настояли, чтобы каждый сел за стол и принял пищу. Им было всё равно, что кусок не лез в горло, что руки дрожали от пережитого — тело требовало поддержки, особенно после такого эмоционального потрясения. И в этом, как ни странно, было что-то почти материнское: забота в жёсткой форме, но ради их же блага. Вальбурга и Орион были в наибольшем потрясении. Их лица, обычно скрытые за масками холодности и гордости, теперь отражали живой трепет. Перед ними сидели воплощённые силы, древние и вечные — Магия, Судьба, Смерть и их брат Тень. Их присутствие ощущалось повсюду: в каждом вдохе, в каждом движении воздуха, в самом камне замка, который дрожал, будто признавая власть этих сущностей. После обеда, когда сердца немного успокоились, все собрались с силами и решили официально представиться друг другу. Атмосфера стала тише, спокойнее, но не менее насыщенной. Вальбурга, столь долго прятавшаяся за образом безжалостной и строгой леди, словно впервые позволила себе дышать полной грудью. Она осторожно сняла маску холодности, открывшись детям, и начала учиться общаться с ними так, как всегда мечтала, но не смела. Особое внимание её невольно притянул Гарольд. Взгляд матери задерживался на нём снова и снова: статный юноша, сдержанный и уверенный, чья сила почти осязаемо витала вокруг него, будто оберегая каждого за этим столом. Его манеры были безупречны, в них сочетались наследие рода и внутренняя благородная твёрдость. И впервые за много лет Вальбурга почувствовала в груди тепло — гордость и нежность, которых она так боялась. Вальбурга, наблюдая за Гарольдом, не могла отделаться от мысли, что характер этого юноши словно вобрал в себя лучшее и худшее от её сына Сириуса: задор, строптивость и то самое умение влипать в истории, даже если он сидит смирно и просто пьёт чай. Когда в комнате воцарилось спокойствие, разговоры текли плавно и размеренно, кружка с чаем вдруг взорвалась прямо в руках Гарольда. Обжигающая жидкость окатила его рубашку, и он дёрнулся, пытаясь сдержать брань. Морок, конечно же, «встал помочь». Но помощь его выглядела по-мороковски. — Ох, держись, парень, сейчас всё исправим! — с самым серьёзным лицом он положил Гарольду на голову кусок сахара, будто корону. А затем, взмахнув рукой, сотворил облако муки и, не моргнув глазом, высыпал его сверху. В итоге Гарольд сидел на стуле как ожившая кулинарная заготовка: бледный, в сахарной «шапке» и белой муке, которая ложилась на волосы и плечи, превращая его в пародию на снежного ангела. Он был в шоке. В глубоком, вселенском шоке, задыхаясь больше не от чая, а от возмущения. — Прости, я, кажется, «случайно» перепутал тебя с тестом для булочек, — с самым невинным видом заявил Морок. — Но ничего! Сейчас поправим! И тут, не дожидаясь ответа, он окатил Гарольда ледяной водой. От неожиданности тот взвизгнул, а по коже побежали тысячи мурашек. — Ах ты ж скотина чёрно-жопая!.. — прорычал Гарольд, вскакивая. Его глаза метали молнии, и он резко наступил на ногу Морока. Причём аккурат по тому самому пальцу, который ещё вчера лечили. Раздался характерный хруст, и Морок взвыл так, что чайные ложки на столе задребезжали. Пока тот морщился от боли, Гарольд, не теряя времени, призвал к себе торт со стола. И с такой точностью, словно тренировался всю жизнь, влепил его прямо в лицо Морока. Крем размазался по щекам, вишни облепили волосы, а глазурь стекала на подбородок, как трагикомичная маска. — Теперь, милый Морок, — выдохнул Гарольд с победным блеском в глазах, — ты готов для роли светлой леди, которая в жизни не видела солнечных лучей! Весь стол разразился смехом, не сдержалась даже Вальбурга, кто-то едва не подавился чаем, а Сириус, утирая слёзы, хрипел: — Вот она, настоящая магия! — И часто у вас случаются подобные… э-э… спектакли? — осторожно поинтересовалась Вальбурга, оглядывая Гарольда с остатками муки на волосах и Морока, у которого крем до сих пор капал с ресниц. — Обычно, — вздохнула Лили, будто комментируя дождливую погоду, — всё ограничивалось словесными перепалками. Но со вчерашнего вечера они официально объявили друг другу войну. — Войну? — переспросила Беллатриса, утирая слёзы от смеха. — Они что, подписали договор? — Практически, — отрезала Лили. — Клятвы, угрозы, торты и переломы. Всё как положено. Гарольд в это время щёлкнул пальцами, очищая себя от муки и воды, и с достоинством вернулся на своё место. Он даже отгородил вокруг себя небольшой «периметр тишины» — явно, чтобы избежать новых «случайных ситуаций». Морок последовал его примеру: взмахом руки он скинул с лица остатки крема, сел на ближайший стул и, сделав вид, что всё под контролем, высокомерно скрестил руки на груди. — Вот видите? — гордо произнёс он. — Мы вполне можем вести себя цивилизованно. Не прошло и пары секунд, как раздался жалобный треск. Стул жалобно хрустнул под ним и с предательским скрипом рухнул на пол, отправив Морока в неожиданное падение. Грохот был такой, что из соседней комнаты всполошённо завизжала сова. — МОРОК! — взвыла Геката, вскочив с места. — Ты сломал стул! Опять! Все взгляды обратились на Гарольда. А тот, как ни в чём не бывало, сидел на стуле с самым невинным видом. Его глаза сияли ангельской чистотой, а лицо выражало неподдельное удивление, будто он только что сам впервые услышал о понятии «гравитация». — А я-то тут при чём? — спросил он голосом, полным оскорблённой невинности. — Может, это твой брат слишком тяжёлый для человеческой мебели? — Тяжёлый?! — возмутился Морок, пытаясь выбраться из обломков, с остатками стула на шее и мукой на ботинках. — Я — олицетворение грации и силы! — И веса! — не удержался Гарольд. Сириус захрипел от смеха и спрятался за ладонью, Беллатриса уткнулась в плечо Андромеды, чтобы не упасть со смеху, и даже Вальбурга прижала к губам салфетку, чтобы скрыть непрошеную улыбку. — Это же надо, — пробормотала она. — Я прожила столько лет и впервые вижу, как война превращает чайное застолье в цирковое представление. — Война только начинается, — мрачно пообещал Морок, выкарабкиваясь из обломков. — Отлично! — оживился Гарольд. — У нас как раз не хватает развлечений перед сном. Гостевые спальни замка постепенно наполнялись. Казалось, что стены уже сами начинают привыкать к шуму, смеху и разговорам новой семьи. Но ничто не могло подготовить гордых Блэков к их «особому будильнику». Сначала в коридорах раздалось гулкое эхо — что-то между волчьим воем и грохотом барабанов. Потом врыкнул рог, от которого Андромеда с криком выскочила из комнаты, а Сириус едва не упал с кровати. На фоне всей этой какофонии послышался бодрый голос Гарольда: — Подъём, дорогие родственники! Новая жизнь начинается не с завтрака, а с зарядки! Когда все, окончательно разбуженные, спустились во двор, их ждал настоящий шок. Челюсти Блэков — и детей, и Ориона — дружно отвисли: Беллатриса и Вальбурга стояли перед ними… в спортивных костюмах. Настоящих. Без платьев, корсетов и жемчуга. — Мама?.. — прохрипел Сириус, хлопая глазами. — Я сплю, да? — Нет, сын, — холодно процедила Вальбурга, поправляя повязку на волосах. — Это новая реальность. — Новая реальность пахнет спортом, — задумчиво добавил Регулус и в ужасе осознал, что сказал это вслух. Лили с сияющей улыбкой хлопнула в ладоши: — Отлично! Значит, мы готовы. Вальбурга, Кассандра и я займёмся йогой. С этими словами дамы удалились на коврики, оставив всех остальных в недоумении. Но недоумение закончилось, когда Морок хлопнул в ладони, и с края двора вырвались огромные гончие. — А вы, дорогие Блэки, будете практиковать кардио! — оскалился он. — КАРДИО?! — заорал Сириус и рванул первым, так что поднял облако пыли. Картина была достойна художника: потомки древней и благородной семьи Блэк носились по двору, визжа и спотыкаясь, а за ними мчались гончие, будто из самой преисподней. Беллатриса, забыв о своём величии, вопила так, что птицы вспугнулись с веток, а Орион ругался так отборно, что даже Регулус покраснел. И только Гарольд — сиял. Он бежал легко, смеялся во весь голос, словно это был лучший день в его жизни. — БЫСТРЕЕ, СЕМЕЙСТВО! — орал он, разворачиваясь на бегу. — Это вам не салон в Лондоне! И тут случилось то, что сделало утро легендарным. Прямо над Мороком пролетела стая птиц. Обычных, городских, с очень конкретным намерением. Несколько мгновений спустя Морока накрыло целое «бомбовое шоу». Он замер, облитый помётом, с выражением абсолютного ужаса на лице. И в ту же секунду раздался радостный вопль Гарольда: — МОРОК! ЭТО ЖЕ К УДАЧЕ, ГОВОРЯТ! Все рухнули от смеха. Даже Вальбурга, возвращаясь с коврика йоги, едва не согнулась пополам, прикрывая рот рукой. Беллатриса смеялась так, что не могла отдышаться, Сириус катался по земле, за что был бысто схвачен гончьими и одарен новым запахом, а Регулус бормотал: — Всё. Я больше не буду сниться сам себе в кошмарах. У нас есть Морок. Морок же стоял, медленно счищая с плеч белёсые следы «удачи», и смотрел на Гарольда так, будто готовился вырыть ему могилу прямо здесь, на газоне. — Гарольд, — сказал он с ледяным спокойствием. — Ты труп. — Ну-ну, — ухмыльнулся Гарольд, — счастливый труп, между прочим! Два месяца пролетели не спокойно. Семья действительно сплотилась: за утренними тренировками, за длинными вечерними разговорами, за совместными воспоминаниями и смехом. Даже Северус и Сириус — вечные антиподы, умудрились найти общий язык. Теперь они иногда сидели рядом и обсуждали… ну, чаще всего, как лучше наказать Гарольда и Морока, если они ещё раз превратят семейный ужин в цирк. Но вот война между Гарольдом и Мороком продолжалась, разрастаясь, словно отдельная вселенная. Замок жил в режиме постоянной боевой готовности. Никто не знал, когда и где именно прогремит «следующий залп». То в напитке у Морока оказывалось зелье, вызывающее срочную и безапелляционную диарею, то в бокале у Гарольда всплывала иллюзия… квакающей жабы, которая не только квакала, но и бегала по столу. Иногда на завтраке вдруг взрывался шоколад — прямо в руках ничего не подозревающего «противника». — ГАРОЛЬД! — ревел Морок, отряхиваясь от липкой массы. — Да неужели? — невинно хлопал ресницами Гарольд, делая вид, что впервые слышит о существовании «взрывного шоколада». В другой день всё было наоборот: Гарольд гордо шёл по коридору, и вдруг под ногой что-то предательски скользнуло — подножка. Весь коридор грохотал от его падения, а Морок стоял в тени, изображая статую невиновности. — Случайность, Гарольд, чистая случайность, — мурлыкал он, пока Гарольд поднимался с пола, сверкая глазами. А уж какие «творческие эффекты» они испытывали на себе… Однажды Морок целый день ходил ярко-жёлтым, словно человеческий подсолнух. На следующий день уже Гарольд гордо щеголял «радужными высыпаниями», и даже Лили не смогла их снять до вечера. — Мама, я что, теперь — герб Гриффиндора? — спросил Гарольд трагическим голосом, глядя на собственные пятна. — Скорее праздничная гирлянда, — хмыкнул Северус, и это был редкий момент, когда даже он позволил себе улыбку. Всё это сопровождалось грохотом, смехом, криками и иногда даже беготнёй по коридорам. Но, как ни странно, семья уже не могла представить себе дни без этой абсурдной войны. Вальбурга лишь тяжело вздыхала: — Два месяца назад я думала, что хуже Азкабана быть не может. Я ошибалась. А Сириус, подмигнув Гарольду, добавлял: — Ошибаешься, мам, хуже — это скука. И вся семья соглашалась: скуки в этом доме действительно не было. Два месяца упорных тренировок сделали своё дело — каждый оттачивал магию, учился новому и вспоминал старое. Семья, как ни странно, крепла, становилась единым фронтом, хотя война между Гарольдом и Мороком всё ещё тянулась вечным фоном — как гроза, где молнии уже привычны и даже немного веселят. Но вот наступил день, который ждали все — праздник мира мёртвых. Именно в такие даты устраивали охоты — не просто ради забавы, а чтобы показать силу, ловкость и удачу. Это было зрелище — вся знать собиралась на задворках мрачного леса, возвышались шатры, поднимались флаги с гербами, звучала музыка и объявления правил. Кассандра, как обычно, не изменила себе и осталась дома, сославшись на то, что «охота — удел тех, кому не жалко ног и маникюра». Геката же, напротив, сияла — её строгий взгляд был устремлён вперёд, она с достоинством заняла своё место во главе стола рядом с Марой и Мороком. Лили, Белатриса, Вальбурга и Андромеда сидели рядом, обсуждая ставки и подшучивая друг над другом. Мужчины семейства вышли на охоту. Северус, верный себе, не стал рисковать зря — осторожный, методичный, он потратил всё время соревнований на то, чтобы выследить и поймать двух оленей, белоснежную лисицу и кролика. Его улов был не самым богатым, зато собранным с любовью и аккуратностью. Дары он торжественно преподнёс Лили, своей даме, и та — пусть и смущённо — но улыбнулась так, что все вокруг переглянулись: Северус выглядел как герой, даже с кроликом в руках. Гарольд же… Гарольд был собой. К концу охоты он появился, ведя за собой целый караван: лань с золотыми рогами, огромный медведь, несколько кроликов, два волка, и, как вишенка на торте — гиппогриф. Причём живой и бодрый, а не добыча. — Я подумал, ему будет веселее у нас, чем в лесу, — невинно пожал плечами парень, ведя гиппогрифа за ошейник. Вся знать ахнула. Кто-то попытался похлопать, кто-то зашипел про «показуху», а Лили прикрыла лицо рукой, чтобы скрыть смех. Подарки он распределил с умом: гиппогрифа и лань отдал матери, медведя и волка — Гекате («для тренировок, чтоб не скучала»), остальное досталось Маре, которая уже строила планы, что сделает из кроликов в кулинарном смысле. Разумеется, не обошлось без Морока. Тот заранее расставил пару ловушек на пути Гарольда — и каково же было его разочарование, когда Гарольд в разгар праздника явился к нему с этими самыми ловушками в руках, ещё и специально поломанными. — Кажется, что-то у тебя сломалось, Морок, — сказал Гарольд самым ангельским голосом, с улыбкой протягивая железяки. — Попробуй в следующий раз смазать маслом, чтоб не скрипело. Улов Вальбурги оказался самым впечатляющим. Её муж и дети постарались: два медведя, акромантул, живой Вампус, которого она приняла как «домашнюю зверушку» (под общий хор «ты серьёзно?!»), горный тролль и, венцом охоты, грифон. Вальбурга сидела восседая на троне, словно сама королева, и её глаза сверкали от гордости. — Ну, хоть кто-то умеет работать командой, — заметила она с ледяной усмешкой, бросив взгляд на остальных. Белатриса, чтобы не остаться в стороне, хвасталась своим личным подарком — Сириус каким-то чудом притащил для неё мантикору. Зверь рычал, клацал зубами, и Белла выглядела так, словно обрела наконец идеального домашнего питомца. И если для кого-то охота была серьёзным делом, то для Гарольда и Морока — это стало очередным полем битвы. Один поймал половину леса, другой пытался доказать, что «меньше, но изысканнее». И всем было ясно одно — следующая глава их войны только начинается. Знать давно заговорила о странном семействе, которое собралось в доме. Сначала было снисходительное любопытство, потом уважение, а теперь — откровенный интерес. Ведь каждый понимал: связать свою судьбу с кем-то из этих магов было бы не просто престижно, а почти священно. Кровь, сила, история, связи — всё это словно заново зажгло огонь в древних родах. Но мало кто знал, что сердца уже были заняты. Даже Регулус, тихий, всегда держащийся в тени, вдруг проявил себя: каждое утро на пороге Кассандры ждали свежие цветы — скромные, но подобранные с тонким вкусом. Он поднимал для неё тяжести, предлагал руку, когда она спускалась по лестнице, и всё чаще заводил разговоры. Для всех это было удивительно: обычно холодный и неприступный юноша теперь светился мягкостью и решимостью. Гарольд же шёл своим путём. Его душа связалась с самым тёмным и безжалостным магом столетия — и это было больше, чем союз, это было понимание на глубинном уровне. В его взгляде теперь светилось уважение и твёрдость, которых в нём раньше не было. Белатриса всё чаще задумывалась о своём муже, который остался там, в мире живых. Её смех иногда затихал, а взгляд становился тяжелее — с оттенком тоски, словно в сердце у неё звучала тихая, но болезненная мелодия. Сириус, напротив, был неузнаваем. Он поставил себе целью завоевать сердце Гекаты — и превратился в ласкового кота, который не отходил от неё ни на шаг. То подаст плащ, то принесёт воду, то скажет комплимент так искренне, что даже сама Геката, суровая и неприступная, иногда позволяла себе лёгкую улыбку. Андромеда ловила на себе внимательные взгляды Морока. И хоть её сердце отзывалось теплом, она держала себя в руках: там, в мире живых, был муж. Не любимый, но всё же муж. Привычка к верности, даже если она обжигает, оказывалась сильнее желания. Орион и Вальбурга словно переживали вторую молодость. Их единство, их резкая, жёсткая, но полная страсти любовь возвращала им блеск в глазах. Они держались за руки, спорили и мирились так, будто снова были юными. Лили и Северус, напротив, были тихими. Им не нужны были громкие сцены — только они двое, и в их взгляде друг на друга уже было всё сказано. И вот, когда воздух был наполнен этими тонкими переплетениями судеб, появился он. Самый смелый — или, возможно, самый безрассудный. Худощавый парень из рода Шафиков. На его плечах лежало великое имя, которое знали и уважали. Но в нём самом не было ни особой силы, ни богатства магии — только звонкая фамилия, как щит и как проклятие. Он сделал шаг вперёд, поклонился, голос его дрожал, но слова звучали чётко: — Прошу прощения… Меня зовут Грег Шафик. Простите за своевольность, но… не могли бы вы оказать честь и познакомиться со мной? Увидев ваши глаза, я в ту же секунду влюбился. Тишина сгустилась. Несколько голов повернулись. Шёпот прошёл по рядам, словно волна. Гарольд медленно оторвал взгляд от своей крестной, с которой только что вёл разговор. Он повернулся к молодому человеку и смерил его долгим, холодным взглядом — сверху вниз. В этом взгляде не было ни ярости, ни удивления. Только лёгкая тень скуки, снисходительная насмешка и намёк на презрение. Он увидел перед собой худого мальчишку с выцветшими глазами и дрожащими руками. Парня, который посмел перебить его ради театрального признания. — Вот это да, — протянул Гарольд тихо, почти лениво. — Сначала я подумал, что ты официант, заблудившийся в собственном зале. Но раз уж ты объявил себя наследником рода Шафиков… Надо же, фамилия громкая, а смелости — ещё громче. Он чуть наклонил голову, и уголок его губ дрогнул в улыбке — опасной, как у хищника, который только что заметил добычу. — Но впредь, Грег Шафик, — голос стал холоднее, — если ты захочешь кого-то впечатлить, постарайся не делать это ценой чужого времени. - И в зале повисла тишина, куда более тяжёлая, чем прежде. Вернувшись домой после охоты, Кассандра первым делом нашла Гарольда и, устало но с лёгкой усмешкой, произнесла: — На следующей неделе у тебя новое испытание. Бал. Ты будешь готовиться как подобает настоящему наследнику — с музыкой, танцами и всеми этими придворными глупостями. - Гарольд нахмурился, будто услышал приговор. — Танцы? — переспросил он, с подозрением глядя на неё. — Кассандра, ты уверена, что это не жестокая форма пытки? Я бы предпочёл ещё раз сразиться с гиппогрифом. - Но ответом ему была только её строгая улыбка. Вечером же он вновь подошёл к Кассандре и в качестве подарка преподнёс ей необычайный трофей — трезвость, заключённую в синею лисицу. Магическая сущность зверя светилась мягким холодным сиянием, его глаза мерцали звёздным светом, а мех переливался оттенками ночного неба. — Для тебя, — сказал он с редкой серьёзностью. — Лисица всегда возвращается домой, какой бы путь ни выбрала. Пусть и тебе она будет напоминанием о том, что дорога есть даже во тьме. Кассандра, обычно невозмутимая, коснулась синего меха и позволила себе впервые за долгое время искренне улыбнуться. — Спасибо, Гарольд. Это лучший дар, что я могла получить. А когда он уже хотел уйти, она задержала его за руку и добавила тихо, почти заговорщицки: — И не смей хмуриться из-за бала. Ты справишься. В конце концов, тебе уже преподали всё, чему можно научить. Осталось проверить тебя в деле. - Гарольд закатил глаза, но уголок его губ дрогнул в усмешке. — Значит, практика… ну что ж, если я случайно наступлю кому-то на платье, обвинять будем Морока. И Кассандра рассмеялась — впервые за весь день звонко и свободно. Бал в тот вечер был словно вырван из древних сказаний. Его проводили в среднем дворце — самом величественном, где каждая колонна, каждая арка словно хранила дыхание прошлого. Стены украшали живые узоры из чар: серебристые лозы переплетались с изумрудными листьями, мерцая таинственным светом. Огромные зеркала в черных рамах отражали сияние сотен свечей, а над головами гостей простирался потолок, превращённый магией в бескрайнее северное небо. Там переливалось северное сияние, танцевали фиолетовые и зелёные огни, то распадаясь на тысячи блестящих искр, то складываясь в причудливые фигуры. В воздухе слышался шелест крыльев — по залу летали живые серебристые птицы, исполняя нежные песни. Их пение подхватывала живая музыка — оркестр из призрачных музыкантов, чьи инструменты сияли прозрачным светом. Зал был наполнен ароматами редких цветов, дорогих вин и изысканных блюд, поданных на длинных фуршетных столах: от золотистого жаркого из феникса до тончайших пирожных, искрящихся пыльцой фей. Дресс-код под цвета бала был соблюдён всеми гостями. Черный, изумрудный и серебро играли в тканях, в переливе камней, в блеске шелка и бархата. Семейство Блэков вошло в зал, как всегда внушительное, мрачное и изысканное одновременно. Их неизменно чёрные наряды словно поглощали свет вокруг. У мужчин на запястьях сверкали серебряные запонки, у женщин — ожерелья и тиары, украшенные драгоценными камнями. Беллатриса, гордая и величественная, казалась живым воплощением ночи; Андромеда — строгая, но прекрасная, словно резной силуэт из мрамора; Сириус — вальяжный и дерзкий, но при этом безупречно элегантный. Семья Принцев выбрала изумрудные тона. Гарольд явился в шелковой рубашке глубокого изумрудного оттенка с открытой спиной, что в свете магических огней казалась живой, словно сотканной из тёмных волн. Свободные черные брюки ниспадали мягкими складками, подчёркивая его хищную лёгкость. На Лили — изумрудное платье с серебряным сиянием по подолу, струившееся лёгкими волнами; голову её венчала изящная серебряная тиара, переливавшаяся каплями света. Северус, сдержанный и строгий, был облачён в изумрудный костюм, который на нём выглядел так, будто создан исключительно для него. Тень и Сёстры выбрали серебристые наряды. Их ткани были тонки и воздушны, словно сотканы из лунного света. Но каждый образ был дополнен чёрными украшениями — перстнями, ожерельями и подвесками, — которые придавали им величавость и мрачное очарование. Они двигались по залу как сама судьба: холодные, безупречные и прекрасные. Но Гарольд, как всегда, имел собственный план. Для особого гостя он подготовил сюрприз — отдельную комнату, скрытую за дверью с резными змеями и узорами. Внутри весь пол был усыпан горячими углями, пылающими ярко-красным светом. На первый взгляд — безумие, но Гарольд заранее обработал свою кожу заклинаниями, так что для него это стало ареной, а не пыткой. Его губы тронула коварная улыбка: он уже видел, как Морок, не ведающий об этой ловушке, окажется внутри. И пока вокруг царила сказка, наполненная блеском, звоном бокалов и музыкой, Гарольд задумчиво крутил бокал с вином, пряча усмешку. Настоящее веселье ещё только начиналось. Когда Гарольд поднялся к центру зала и, слегка поклонившись, объявил: — Бал открыт! — все вокруг зааплодировали. Но вместо того чтобы сразу пуститься в первый танец с одной из изумрудных дам, он неожиданно обернулся к Мороку. Его глаза опасно блеснули, улыбка скользнула на губах, как у того, кто собирается совершить гадость исключительно ради собственного удовольствия. — Ну что, дружище, — протянул он нарочито сладким голосом. — Пора перестать строить из себя тень. Предлагаю перемирие. Да что там — возобновим дружбу. С чувством, с толком, с танцем. — Ты шутишь? — сквозь зубы прошипел Морок. — И это после того, как сам обещал мне танец? — Гарольд картинно всплеснул руками. — Ах, какое коварство! Так вот, дорогой мой, держу тебя за слово. Первая мелодия — наша. И прежде чем Морок успел возразить, Гарольд с силой подтолкнул его к приоткрытой двери коридора. Тень шагнул — и раздался отвратительный шипящий звук. Его обувь начала плавиться, словно воск на пламени. Он резко втянул воздух, приподняв ногу: — Что за мерзость, Принц?! — О, неужели горячо? — Гарольд как ни в чём не бывало откинул туфли в сторону, смело ступив босыми ногами на угли. Кожа его оставалась невредимой, благодаря заклинаниям. — Представь, Морок, будто мы танцуем на пламенных аплодисментах публики. — Проклятый псих! — Морок зло дёрнул плечом, пытаясь удержать равновесие на раскалённом полу. — Чтобы тебе всю жизнь с цыплячьими ногтями ходить! — Ах, какие нежности! — Гарольд заливисто рассмеялся и, крепко схватив Морока за руку, повёл его в такт музыке, которая звучала из зала. — Ты только посмотри на нас: огонь, дым и боль — вот что значит истинное искусство танца! Морок зашипел ещё громче, будто рассерженная змея, пытаясь не упасть. — Клянусь, я превращу твою улыбку в жабью икру! — Главное, чтобы она оставалась такой же очаровательной, — ехидно ответил Гарольд, продолжая кружить его по углям. — Ты ведь всегда мечтал о танце со мной, просто стеснялся признаться. — Чтобы ты сдох, Принц, и дважды! — рявкнул Морок, подпрыгивая, когда очередная угольная искра прожгла остатки его подошвы. — Дважды? Какая честь! — Гарольд театрально прижал руку к груди. — Но, боюсь, смерть уже занята. У неё сегодня другое свидание. И с этими словами он резко развернул Морока так, что тот едва не рухнул в угли лицом вниз.