Склеп

Я любил и люблю этот бренный и тленный. Равнодушный, уже остывающий мир, И сады голубые кудрявой вселенной, И в высоких надзвездиях синий эфир. (Александр Вертинский)

Из-за того, как в 2015 году перепахало Нови Град, узнать очертания того, что было когда-то улицами, стало практически невозможно, особенно там, где земля раскололась, когда взлетала в воздух. Завалы расчистили, землю разровняли, возле одинокого мемориала выложили брусчатку, высадили деревья. Он стоял на месте того, что когда-то был трг Слободе. Справа был парк, на его месте теперь сделали пруд (он был там и раньше, но теперь его расширили), слева стояла православная церковь, сейчас — зияла пустота. Тут был широкий проспект, когда-то Ленинский, после развала Союза — проспект Станислава, типовой советский кинотеатр «Родина», окруженный уродливыми современными ТЦ, через две улицы. Там Гельмут познакомился с Хайке в девяносто четвертом. Родной город не отпечатался на сетчатке глаз в полном своем объеме, но Гельмут хорошо помнил отдельные дома и лишь общие очертания улиц. Он смотрел на пустое пространство, восстанавливая в голове то, как это выглядело, и внутри больно ворочалось от несоответствия памяти и реальности. Щемило что-то в груди, тяжело и больно, не давая дышать полной грудью. Гельмуту вспоминался городской план — два широких проспекта и прилепленные между ними улицы, пересекающиеся строго под прямым углом и пригородные поселки, которые постепенно поглотились городской чертой, которые были разбросаны по подножиям гор в определенном беспорядке, — он мог начертить примерную карту Нови Града с закрытыми глазами. В юности он много времени проводил на трг Слободе и при этом никогда не заходил в церковь, что тут стояла. Здесь был высокий памятник жертвам политических репрессий и лавочки вокруг, зато не было деревьев, и сидеть на этих лавочках в летнюю жару было невозможно, а если уйти во дворы, можно было найти неплохую типовую советскую площадку, элементы которой не меняли на современные до самого конца, маленький Гельмут качался там на качелях и до смерти боялся делать солнышко. Гельмут любил эту площадь и ненавидел пешеходный переход — широченный проспект и светофор всего на тридцать секунд. Сейчас о том, что здесь было хоть что-то из того, о чем он помнил, не осталось ни единого свидетельства, лишь пруд напоминал о парке, да и то смутно, и не скажешь, что там было что-то раньше, если не знаешь. Гельмут огляделся. Когда он был здесь раньше, тоже с Джеймсом, то его мысли были заняты другим, да и он все еще надеялся, что смерть его все-таки найдет. Не нашла. Он, должно быть, до сих пор ощущал за это смутную вину. Он не должен был дышать, но по какому-то странному недоразумению это все еще происходило. Но теперь уйти просто так нельзя, и Гельмуту есть, за что и за кого держаться. Это странно было понимать, стоя здесь, у мемориала стране и людям, которых больше нет. Из памяти стерлось многое, но то ощущение рухнувшего расколовшегося мира осталось с ним навсегда, и сейчас оказалось, что оно осталось не просто в воспоминаниях. Гельмут чувствовал, как оно подгладывало ему кости. Это страшное ощущение и понимание того, что мир развалился и никогда больше не встанет на место, не было теперь таким сильным, как тогда, как больше десяти лет назад, но точно так же оно заставляло голову кружиться и пальцы холодеть, и оно поселяло в теле какое-то ощущение неутомимости, энергии, которую некуда деть, с которой хотелось куда-то бежать и что-то делать, но делать было нечего и бежать было некуда. Гельмут от мемориала повернулся к разровненной земле, чувствуя, что спускается в склеп. Майское солнце светило тепло и приятно, почти жарко, оно заливало светом сочную зелень листьев и трав, и слышно было стрекот насекомых, и пахло нагретой на солнце землей, и хорошо видно было обозначения братских могил, расположившихся поодаль от мемориала. И все было пустым, ни цветов, ни людей, как будто все забыли. Это был склеп, самый большой склеп в мире, Нови Град за день превратился в некрополь больше, чем Вади ас-Салам. Там, где раньше был типовой советский кинотеатр «Родина», где они с Хайке держались за руки и целовались на последнем ряду, были захоронения, обозначенные памятниками без имен, только с цифрами. То, что было широким проспектом с широким пешеходным переходом для живых, который Гельмут ненавидел (он бы все сейчас отдал, лишь бы этот широкий переход и дальше раздражал его своим существованием), стало улицей города мертвых, мемориальной аллеей. Было видно, что за ней ухаживают, но люди сюда не ходят. И это создавало в голове страшную иллюзию, что никому это не нужно. Что все давно пережили и забыли, все живут своими жизнями, и только Гельмут никак не может отпустить и перестать тосковать, и перестать любить город и страну, которых больше нет. Такое одиночество мучило. Он мог рассказывать Джеймсу, где что здесь было, и как хорошо он помнил, как рос город, превращаясь в современную столицу, но это будут лишь слова. Он не может показать Джеймсу город, которого больше нет, через призму своего взгляда. А хотелось. Как хотелось обнять каждое здание, выстроив их обратно, бережно, по кирпичику, и вернуть в эти отстроенные дома людей, и продолжить историю, взявшую начало в 1785. Он прошелся вперед по аллее, смотря на цифры, и все это ощущалось неправильно. Джеймс молчаливой тенью следовал за ним, и Гельмут не мог избавиться от мысли, что они шагают по костям. У подножия безразличных гор, залитых солнцем, виднелись уцелевшие районы, их не поднимали в воздух, и на них не падали обломки. То, что осталось от Нови Града, маленький уголок истории. Истории! Гельмут растерянно обвел взглядом пустое пространство, в котором едва-едва угадывались очертания города. Это место не было для него историей, это была его жизнь, здесь он гулял, ходил в школу и университет, здесь на городском кладбище лежали его предки, они семьей посещали их в побусани понедељак, здесь он женился, и у них родился сын, этот город, эту страну он защищал и всем сердцем любил. И теперь ничего не осталось. Он мог повторять это сколько угодно, смотря на землю, шагая дальше от аллеи, где уже не было брусчатки, где разрасталась трава и кусты, и кое-где видно было даже крохотные деревца. Может, через сто лет здесь будет лес до того густой, что никто и не вспомнит, что когда-то здесь жили люди, жили и говорили на языке, который дай бог преподается в паре школ Сербии и Черногории. Иногда, едва себе в этом признаваясь, Гельмут думал о том, что очень боялся его забыть. Он не помнил, когда в последний раз говорил на нем не с собой. И пусть он чувствовал, что не способен передать все, что внутри скопилось, молчать он не мог тоже, и Гельмут говорил, указывая рукой, где и что было, что он об этом месте помнил, а Джеймс слушал его, не перебивая, следуя за ним по пятам. Гельмут то и дело забывал о его тихом присутствии, ненадолго замолкал, а потом поворачивался, чтобы увидеть его, и продолжал снова. Они остановились на том, что было когда-то было, судя по размеру, школьным стадионом. Гельмут не мог вспомнить, была ли это та школа, в которую ходил он сам, и почему-то его это страшно мучило, и хотелось свериться со старыми картами, но он не стал, тревожась, что ошибся. Они шли к той части города, что не была разрушена в 2015, и, пересекая бывшие улицы по разросшейся траве, Гельмут старался поменьше вспоминать, но выходило плохо. Он словно наяву вновь слышал звуки, доносящиеся снизу, из-под завалов. Те стоны земли оставались звоном в ушах и то и дело возвращались к нему в кошмарах, и долгое время они приносили с собой дереализацию. Это было огромное не помещающееся в груди чувство, которое не отпускало его несколько недель после произошедшего, и много месяцев после то приходило, то уходило. Гельмут был бы не прочь ощутить его и сейчас тоже, но оно не появлялось. Он часто видел, как дереализацию описывают так, что как будто ты смотришь на происходящее со стороны, но для Гельмута она нашла свое выражение не в ощущении взгляда со стороны, а в ощущении того, что мир выглядит как-то неправильно, что не должно быть целых зданий в других городах, не должно быть живых людей, занимающихся своими делами, когда только что рухнул целый мир, и солнце тоже не должно вставать, как вставало. Казалось, что хоть кто-то же, хоть как-то, хоть где-то обязан был заметить произошедшую трагедию, но любому за пределами стремительно крошащейся Соковии было все равно, а чужие правительства выражали озабоченность и соболезнования. Они дошли до первых целых улиц, войдя под тень гор, и Гельмут, увидев пустые окна брошенных домов, вспомнил, как сложно было заставить себя жить после того, как он похоронил семью, как сложно было найти ответы на простейшие вопросы: зачем вставать с постели, зачем есть, зачем ложиться спать, зачем дышать, зачем-зачем-зачем. Он чувствовал себя пусто, не находя ответы на эти вопросы, а теперь, зная, зачем, ощущал вину, въевшуюся в него так глубоко, что он никогда от нее не избавится. Гельмут оглянулся на мемориалы. Их едва было видно, а слепое солнце заливало косящим светом глаза. Гельмут тоже тут должен лежать, в земле, где родился. Он передернул плечами, посмотрел на щурящегося на солнце Джеймса, и задался вопросом, насколько все иначе сложилось бы для всех, если бы он лежал в земле, если бы не пережил то, что случилось 6 мая 2015 года. Или если бы все-таки успел застрелиться годом позже. Или если бы все его попытки самоубийства в тюрьме увенчались успехами. Или если бы он все-таки заставил Джеймса себя убить. Смотря на то, что осталось от Нови Града, на покинутые улицы целых домов, он страшно хотел умереть, прямо сейчас лечь на землю и остаться здесь навсегда. Вина за то, что он жив, была такой огромной, такой раздувшейся за эти годы, что почти затмевала все остальное. Но смотря на Джеймса, появлялась еще одна, новая — вина за то, как он хочет умереть. Получался цугцванг: умереть нельзя жить. Покинутые дома представляли собой зрелище еще печальней, чем отсутствие домов вовсе. Пустые черные окна без стекол печально смотрели друг на друга, и стояла тишина, и разросшаяся природа заползала на бетон, по миллиметру без боя, не встречая сопротивления, отвоевывала у человека пространство. Люди просто ушли отсюда, оставили дома, потому что больше здесь делать было нечего, жить при разрушенной инфраструктуре было просто невозможно, да и, должно быть, хотелось сбежать от трагедии так далеко, как это было только возможно. Покинутые дома остались. Они прошлись по двум улицам, пока не наткнулись на школу с когда-то ухоженным двором, и Гельмут бездумно скользнул на крыльцо и толкнул незапертую рассохшуюся деревянную дверь. Школа была старая, без ремонта, и даже окна в ней были не пластиковые. Внутри стояла тишина, и в большие окна, кое-где без стекол, лился свет. Гельмут прошелся по коридору вперед-назад, и каждый шаг раздавался слишком громко. Он заглянул в один из классов, тоскливо посмотрел на таблички с родным алфавитом и несмело шагнул в комнату. Он присел на скрипнувший стул в углу и замер, смотря на пустой класс. Сейчас и не верилось, что здесь были дети, сидели тут, тридцать человек. Сколько из них пережило шестое мая? Сейчас здание было мертво, и сердце в этом мертвом здании стучало слишком громко, и каждый звук казался оглушительным. Джеймс подвинул еще один стул — он загрохотал по полу — и присел рядом. Гельмут смотрел, как в косых лучах солнца парит пыль. Он казался себе закостеневшим, и каждое движение давалось с превеликим трудом. Даже моргать становилось все тяжелее. Пахло этой самой пылью. Пахло гнилью. И нагретым на солнце бетоном. Гельмут сжал кулаки, и Джеймс взял его за руку, погладил пальцы живой рукой, будто прося подпустить его ближе, и Гельмут расслабил пальцы, и Джеймс сразу переплел их. Гельмут подавил дрожь, повернулся к нему и прижался лицом к плечу, зажмурившись. Стало больно. Взломало грудь. Не вдохнуть. Он ходил в такую школу. В такую же школу пошел бы его сын. Гельмут больно укусил щеку. Джеймс поцеловал его в лоб. Потом опустил голову, придержав Гельмута, и потерся лбом о его лоб. — Поехали обратно? — спросил Джеймс, легонько боднув его. — Уже скоро вечер. — Я хотел увидеть еще одно место, — отозвался Гельмут сухим голосом и встал. Они прошлись по еще нескольким улицам, пока не вышли на пустую трассу, а оттуда было еще около двух километров пешком, и у Гельмута внутри скрутило липко и холодно, внутренности слиплись в маленький ком, не дающий дышать. Он не стал восстанавливать семейный дом. От него осталось только две несущих стены и провал подвала, откуда… Гельмут сжал кулаки, вталкивая похолодевший воздух в легкие. В майском вечернем солнце этот разрушенный дом выглядел безмятежно. Такие дома печатают на открытках, на таких домах бывают таблички «охраняется государством». Но, конечно, не на этом, и открытки с ним никому не были нужны, и будь Гельмут не таким малодушным, он бы не оставил здесь камня на камне, но все-таки что-то удерживало его, что-то не давало окончательно уничтожить то, что больше не было ему домом. Гельмут на деревянных ногах вошел в открытый дверной проем и остановился там, где пол обрывался в подвал, физически чувствуя, как кровь отливает от лица. Он закрывал глаза и видел трупы на внутренней стороне век. Джеймс встал позади, вплотную, придержав его за локоть, и заглянул ему через плечо. Гельмут даже не обратил внимание на то, как он подошел, смотрел и терялся в своей памяти, и чувствовал, как тошнота прокатывается по горлу вверх. Джеймс обхватил его рукой поперек груди, и Гельмут привалился к нему спиной, не моргая смотря на пустое пространство подвала. Дышать не хотелось, но он все еще почему-то дышал, и сердце почему-то все еще билось. Он помнил, как нашел их, но потом память просто обрывалась, ее обрывки чернели, и Гельмут не помнил, как отреагировал, не помнил, что было сразу после, не помнил, что сделал и почти не помнил, как вообще их хоронил. Помнил картинки перед глазами, но что было в душе теперь оставалось загадкой. Джеймс уткнулся лицом ему в шею и длинно вздохнул. — Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал Джеймс тихо. У Гельмута не было сил ответить. Ладонь Джеймса лежала у Гельмута на боку, неторопливыми мелкими движениями поглаживая его. — Что если начнешь рассказывать, то кошмарам не будет конца. Джеймс часто так делал в последнее время. Обращал слова Гельмута против него же. Гельмут слабо влажно усмехнулся. — Но я здесь, — прошептал Джеймс. — Я выслушаю. — У тебя полно своих кошмаров, Джеймс, — сказал Гельмут тихо, невидяще смотря перед собой в черноту склепа отвратительно сухими глазами. Джеймс хмыкнул. — Я хочу твои тоже, — прошептал он. Гельмут прихватил зубами задрожавшую нижнюю губу, развернулся в его руках и вжался в него всем телом, пряча лицо.