перерождение надежды

Хакон всё думал: когда Вселенная успела так с ним проебаться? Когда ушла первая жена? После ссоры со второй? Или, может, отправной точкой послужил развод с третьей? Да, каждый раз стоя у алтаря и клянясь в вечной любви к супругам, он и правда имел ввиду это пресловутое «навечно». А ведь эти слова так ничего и не значили ни для него, ни для всех троих женщин. Тогда это, возможно, был спецназ? 7 лет службы и неустанной борьбы с кем-либо, кто представлял опасность. На считанные секунды в те времена Хакон даже думал, что полезен для людей. Но это оказалось диаметрально противоположной от истины ложью — служивого выгнали к чертям, не забыв смачно плюнуть в военный билет. А работа таксистом… да, правильно звучало: единственным плюсом было отличное знание города и его тайн. оглянись назад, шут Вся. Абсолютно вся жизнь до Падения содержала события не лучше опасных приключений, в которые умудрялся впутываться Хакон. Где же крылась правда? И сумрак вне света тусклых старых УФ-ламп равнодушно шепчет: «Может, ошибку Вселенная допустила ещё при твоём рождении?» А разум предательски соглашается, кивает покорно и заставляет задуматься: а почему бы не сорвать к чертям биомаркер и не пойти раздать своё дефектное тело жадным гнилым ртам на улицах полумёртвого Вилледора? Что сменится, если скользкую жабу, метавшуюся от миротворцев к Базару, найдут разодранной и давно уже мёртвой? Как внутри, так и снаружи. Что будет? Один из миллиардов. Осталось надеяться, что Хакона кто и вспомнит хотя бы злым тихим словом за рюмкой горького пойла. «Мечтай», — всё так же шипела тьма, намереваясь утащить с собой хоть какую-то часть от мужчины туда, в уголок, из которого приглушённо воняет жжёными костями. Вселенная не проебалась. Нет. Это люди её проебали. Все как один кричали за сплочённость и работу над лекарством, которое бы спасло мир. А что же получилось? Эфемерная мечта об этом спасённом мире сейчас плавилась где-нибудь в Тёмной зоне под слоем химикатов. Добиться успеха — добились. И вот теперь миллионы женщин не родят и не воспитают. Миллионы детей больше никогда не появятся на свет и не вырастут. А вот такие маргинали и ублюдки, которые смогли выжить только благодаря собственной наглости и бесчестию, смело топтали почву, которая ещё десяток лет назад струхла в таковую из останков жертв эпидемии. Вальц. Свои безумные планы не вышло выполнить тогда, но сейчас-то никакая ВГМ не помешает. Ставить перед выбором, в котором у тебя его нету как такового — его тактика, чего уж удивляться. Вот Хакон оказался в той ситуации, когда ты либо ложишься под топор к палачу — и тогда это будет быстрая но не лучшая смерть, либо доверяешь своё ещё живое тело патологоанатому, который учился резать кожу отнюдь не с целью вылечить. Вальц чётко дал понять: ты работаешь на меня или прямо сейчас вскрываешь вены. Хакон по традиции выбрал первое. Чего стояло убить Лукаса и забрать ВГМ-ключ? Нет, в первые дни — ничего, мужчина даже удивился, почему же это кровожадная удача прикрыла бритвенную пасть. Ведь он ходил среди базарных и миротворцев, и никто даже не подозревал о его причастности к той войне, которая вспыхнула за считанные часы. Совесть, давно залитая морем оправданий, и не булькнула за последнее время, посему выходило, что Хакон успешно вылез из беды с меньшими потерями: пара шрамов — небольшая цена. Осталось только не дать базарцам или миротворцам напасть на оппонента в открытую, чтобы шаткое равновесие в Вилледоре сохранилось. Сам Хакон — успешный и в своём деле известный хитрец — на такое не сгодится. Нужен стойкий нейтралитет. Знаете, из-за произошедших с миром бед Хакон перестал верить в Бога. Но именно в старой церкви, где и располагался Базар, явился, наверное, Его последний дар прогнившему человечеству, Его последний живой ангел. У ангела были неземные, точно бледно-голубой шёлк глаза, короткие с выбритыми висками каштановые волосы. А ещё ангел был мокрый. С чем это связано — не ясно, но под церковью были затопленные катакомбы, поэтому кто знает. И сразу же, как это подобает дикому, напуганному стаду, базарцы повесили того, кто от них отличается. Кто не испорчен семью смертными грехами. Кто готов давать — не брать. И их, наверное, последний шанс на мир. Но, конечно же, они слепы. Слепы, но глаза видят: исхудалые руки затягивают на исполосованной вспухшими венами шее «чужака» грубую удавку. Хакон встречал эту гостью часто и про её существование забыть не мог априори, ведь её имя было вписано в последний абзац его истории — матушка Смерть сгоняла люд к виселице и висельнику, помогала тянуть на себя канат, кричала громче всех, что бедный парень должен быть умерщвлён как можно быстрее. А потом Хакон бросил ножик в канат и подхватил мгновенно слабеющее тело на плечи, потому что значок пилигрима — если уж эти дикари не желали принимать подарок очнувшегося Бога, то это сделает он. Ангел — Эйден; имя непривычно катается на языке — оказывается не таким уж и ангелом. На место так и не озвученного прозвища приходит более броское и игровое «малыш». Хакон прекрасно видит, как Колдуэлл кривится от слова, но это и нужно бегуну. Он должен выводить Эйдена на эмоции, чтобы скорее сделать привычным ко всем своим требованиям. Но пацан непослушен, нелюдим (скорее социально отстранён), имеет серьёзные проблемки с доверием и другого по мелочи — всё это тормозит Хакона. Ему бы скорее собрать запасов и съебать из треклятого Вилледора. Чтобы не видеть вытоптанную зомби брусчатку, истекающие ядовитой гнилью и химикатами мёртвые высотки, треснувшее прошлое в собственных воспоминаниях и тёмное будущее. Его здесь ничто не держит. Кроме. что ты натворил? где глаза? почему ты их прячешь? Эйден рос на костях тлеющего мира. Вот он — исколот шприцами, избит хладнокровным охранником, брошен в горящей больнице ВГМ. Как же было бы неудивительно, стань он повзрослевшей сумасшедшей копией того обритого напуганного мальчишки. Если бы выжил. Но Колдуэлл упрям, посему спустя долгих пятнадцать лет всё ещё особняком стоит на том месте, где его одногодки давно сдались. Лоан одна из таких. Она точно та же девочка из больницы, которую использовали в экспериментах. И этот аспект её жизни пробуждал в душе Хакона то, что раньше называли жалостью. И, возможно, лишь на этом чувстве он основал свою любовь к наркоманке, какой, безусловно, тогда была женщина. Лоан жила местью внутри себя, подпитывая пламя старым прошлым. А Хакон не мешал. Хоть как бы он ни пробовал, сколько бы ни отговаривал — всё крылось простым «я сама решу, Хакон». Она решила. И Хакон решил. Решил тогда уйти, не объяснив поступка любимой женщине. «Это был последний раз в жизни, когда я использую выражение «та самая», — зарекался себе мужчина. А вот «тот самый» ещё не звучало из его уст. Эйден — тот самый пилигрим, который был шансом Хакона смыться из старой жизни, где порядком накосячил: не объяснил всё Лоан, не извинился перед Фрэнком, не помирился ни с одной из жен, не-не-не…  Но кто бы сомневался в том, что и здесь, кажись, в этом абсолютно незамысловатом плане выполнить пожелания Вальца да укатить по-бырику, возникнут проблемы. Эйден и его абсолютно наивная грёза о сестре путались под ногами. Вспоротая Лоан жалость и сочувствие заставили Хакона Эйдену помогать и даже перевыполнить плана по втиранию в доверие. ВГМ-ключ всегда был так соблазнительно близко — руку протяни, пока мальчишка измученно спит у разведённого им же костра да вытащи проклятущую вальцеву игрушку из кармана. Но нет же, каждый раз Хакон смотрит на мальчишеское лицо в бледном УФ-свете и задумывается: а что, если надежда найти Мию не так уж и глупа? Темнота и та сидит в их совместные вечера тихо: не шипит, не желает прибрать к своим когтистым пальцам Эйдена. Значит ли это, что для парня ещё ничего не кончено? Значит ли это, что Хакону следует признаться? имей дождь выбор, он бы не тратил на тебя своих сил, не благословлял на новые поступки, ведь каждый из них — преступление против всех вокруг, включая тебя самого Сегодня льёт дождь. Их регион засушлив весной и летом: вот почему по Сентрал-Луп с самого начала прокладывали каналы с речной водой. Осадки были прямо-таки предзнаменованием чего-то хорошего в их краях. Хоть пятнадцать лет назад, хоть сейчас люди радостно впитывали каждую капельку, даже если дожди могли быть заражены тяжёлыми металлами из испарений давно испорченной инфраструктуры. Это давно никого не заботило. Резервуары во всём Вилледоре в ту же секунду вытаскивали из закромов и подставляли под дождевые тучи. Хакон же в это утро просыпался нехотя и с тяжёлым сердцем. Уже который день. За окном всё тот же вид на потрескавшиеся стены и бледное потёкшее граффити на них, но теперь всё отливает стальным цветом. И небо, как шёлк бледно-голубой, сияет, и медленно перетекает от дуновений ветра. И ветер этот — прямо как тогда, когда путается в коротких каштановых волосах. И мокро везде. Катакомбы под церковью сейчас наверняка полны доверху. Хакон занавешивает окно плотным куском ткани и надсадно вздыхает, ложась в постель. Глаза сушит от недосыпа, а на языке вязкая прогорклая слюна от бесконечных обезболивающих. Дышать полной грудью мешает то ли то, что пыльным воздухом в убежище наслаждаться не хочется, то ли пугливое опасение, что он почувствует через негерметичные щели в окнах тот самый запах озона и петрикора. Сейчас бы один из тех сопливых плейлистов с грустными песнями и наушники — каждая девочка-подросток бы заплакала. А Хакон плакать не хотел. Даже с болью в плече и дрожью, бьющей всё тело. Плакать не хочется — его воля сдохнуть бы прямо тут.  От всего, что стало с его разбитой душой за это время. Когда Эйден узнал ужасающую правду, он не хотел говорить и обсуждать кричащее «почему?!» Нет. Мальчик — малыш — пошёл и сразился со снайпером. Символично, ведь снайпером-то оказалась диаметрально противоположная к пилигриму особа. Лоан хотела убить, отобрать жизнь. Эйден желал сохранить в живых, подарить шанс на спасение. На связь отныне Колдуэлл не выходил. Но о нём шли регулярные слухи. И хоть тут Хакон имел шанс порадоваться: парень воспользовался когда-то поведанным бегуном советом держаться нейтралитетом среди миротворцев и Базара. Хоть эта проповедническая чепуха ради собственной выгоды пригодилась… Теперь вести о похождениях пилигрима были чем-то сродни первой странице в газетах — то, чем всегда можно заинтересовать. Хакон слышал и о появившемся в Сентрал-Луп электричестве, и о многих подстанциях, захваченных людьми, и о разгромленных базах ренегатов. Безусловно, это удивляло и тешило Хакона: это же ведь он сорвал Эйдена с виселицы. И все вокруг даже стали уважать его за это. Но заслуги Эйдена себе приписывать Хакон всё равно не стал. Не он мастерски уравновешивал любые конфликты среди фракций, не он возвращал Вилледор к мирному существованию. Когда-то, когда состоял в отряде Ночных бегунов — да. Но то, чего они достигали за месяц, было выполнено Эйденом за неделю. тебе не легче, когда ты один, потому что ты всех растерял; он сильнее, потому что один, и потому никого не терял Никого не терял. «У пилигримов разбиваются сердца?» — будто в сыром тихом подвале прозвучало так сипло и испуганно. Разбиваются, да вот только наверняка только в том случае, если они срываются с утёса на ломающийся асфальт — тогда такое сердце даже ниткой и иголкой не сошьёшь. Но контрольным выстрелом в голову стал прокуренный и насквозь пропитый фрэнков голос в радио и громкоговорителях. — Дорогой Вилледор! Фрэнк вернулся. И у меня для вас потрясающие новости. Нам вернули связь, и теперь вы можете узнать что угодно из первых уст. Так же хотелось бы поблагодарить пилигрима, который воплотил мечту Ночных бегунов в реальность, взобравшись на самую высокую башню города. Спасибо, Эйден. А теперь к важному: в «Рыбьем Глазу» есть одеяла, еда и вода. Всем нуждающимся обращаться к Николасу. А пока послушайте музыку… В это время Хакон как раз сидел на Базаре и был ошеломлён этой новой информацией. Эйден сделал это. Эйден даже на телебашню взобрался. Выше некуда. Новая тема для разговоров была вложена стихийному народу Базара буквально в уши тут же. Хакон выслушивать бесконечный трёп и размышления, которые — о, он чертовски уверен — не обойдутся без него, категорически не хотел. И тут же тенью в ультрафиолете скользнул на выход. А двумя днями позже хлынул дождь. И вот сейчас, лёжа с больным плечом и зарождающейся депрессией, он размышляет, как быть дальше. Вальц пока не возбухал, но кто ж даст гарантии, что так будет до их с Мясником смерти? Вот и Хакону их никто не дал, но он чётко знал, что всё ещё на коротком поводке у обоих. Хакон не укрывается тяжёлым войлочным одеялом, которое давно погрызла моль. Он сворачивается костлявым клубочком на смятых простынях, чувствуя оголённой спиной холодный сухой воздух. Глаза всё ещё печёт, потому что ужасно хочется спать. И тут всё равно вздумалось зарыдать. Потому что ветер завывает под створками и проникает в комнату. И теперь право пахнет тем, чем всегда пахло на свободе, рядом с последним на земле ангелом — озоном и петрикором. Это заставляет Хакона зажмурить глаза и самому себе в пустующем убежище шептать краткое, но содержательное: — Прости, малыш. Ты выиграл. не верилось; ты сидел там и размышлял, но почему так и не понял? ты скрылся от дождя, но он нашёл тебя, а темнота играючи бросила прочь, будто даже ей ты уже не нужен Он гулял по особой заброшке Вилледора. Это недострой на окраине старой части города. Четырехэтажное здание, которое должно было стать прекрасной школой нового образца. Но на изломе эры, когда Земля вымерла на предмет людей, никто уже не собирался запускать сюда детей. Потому что детей практически не осталось. Будущую в прошлом школу номер 10, на удивление, никто не грабил. Здание было опечатано строителями ещё 15 лет назад в надежде, что после эпидемии работу закончат, но жизнь была изменчива. Здесь не было кусак, не было крови и химикатов. Нет. Стены пахли только что законченным ремонтом, а в отдельных помещениях валялись плёнки из-под стройматериала. Гипсовая пыль мирно осела на всём вокруг. В многочисленных классах уже были парты и мебель, даже техника в упаковочных плёнках до сих пор стояла. Помнится, оставалось только отопление и водоснабжение доделать, да классы обустроить до конца. Но грянул гром, вдалеке ВГМ развернула шатры, а обычный городок в глубине Европы стали огораживать высокой стеной. Хакон вскрыл двери этого места, когда случайно попал в узкий, заставленный грузовиками проулок, и внезапно вспомнил давние новости о том, что скоро на первый год обучения смогут поступить дети. И вот сейчас мужчина в прострации брёл по пустым коридорам. Пальцы рук невесомо касались гладких стен, с которых ещё не слезла качественная краска. На подушечках оставалась беловатая пыль — не кровь, к счастью. Каждый вдох законсервированного со времён до Падения воздуха был слышен в пространстве, отчего Хакон старался не шуметь слишком сильно. Пол не скрипел — и это, несомненно, радовало. Мужчина достиг конца коридора и заглянул в большое новенькое окно. Снаружи серые полутона так и не пропали, но было понятно, что скоро хмурые тучи пропадут с полотна небесного. Хакон отвернулся от стекла, обернулся назад, встречая взглядом длинный широкий коридор. Он думает, что стал первым посетителем здешних мест за 15 лет. Он думает, что смерть цивилизации очень трагична хотя бы лишь из-за таких историй. Эта школа… она была создана, чтобы обучить детей, чтобы подготовить их к взрослению, чтобы запомниться в их сердцах более всего беззаботным детством с привкусом молока и десятка вкусов конфет. Чтобы в опустевшем коридоре точно так же, как сейчас стоит Хакон, стояла пара выпускников, наблюдала последний весенний школьный закат и целовалась. Но так уже никогда не будет. Нет пути назад. Но с другой стороны, Хакон даже был этому немного рад: это место пронесло сквозь года ощущение мира, хотя за стенами царствовал хаос. Стены не воняли въевшейся навечно кровью, а отдавали запахом недавно распечатанных плакатов, шуршали тетрадями и хрустели новенькими учебниками. Мужчина прошёл в один из кабинетов. Там стояли примерно пятнадцать парт с перевёрнутыми стульями. На противоположной от входа стене расположилось огромное длинное горизонтальное окно. Доска была прикрыта двумя створами. Хакон, не зная даже, зачем, открыл их, перевернул стул на третьей парте посередине и сел за нее. Было абсолютно тихо. Пустые столы, шкафы и кабинеты… тут и красть-то нечего. Только технику на запчасти можно разобрать, но отдавать такое… прекрасное место на растерзание кому-либо из Вилледора было бы сродни покушению на что-то святое. Они были не достойны. Кроме… Эйдена. Этот паренёк хотел узнать как можно больше о прежнем мире, и будь он здесь, был бы в экстазе. Он заслуживал такого. Вспоминая эти сосредоточенные яркие глаза, Хакон ловил себя на мысли, что будь в его силах вернуть прежний мир и показать каждый его уголок неугомонному и пытливому пареньку, то он бы обязательно это сделал. А если бы в один момент люди не проебали планету, то такой вот маленький Эйден Колдуэлл ходил бы вот в такую школу, сидел за партой и знать бы не знал, того безысходного, пропитанного болью существования. Он мог бы бегать по тем коридорам, вдыхать запах книг и целоваться у окна. Эйден мог бы не доверять Хакону и продолжить поиск сестры уже без него. Но пилигрим — одинокие существо — приластился к руке бегуна, даже не понимая, что его могут тут же взять за шкирку. Конечно, стоит отдать должное: многолетнее недоверие не подпускало ближе слишком долго, но человеческое существо устроено так, что привыкает ко всему. От этого мерзко вдвойне, ведь Эйден правда привязался — это было по нему прекрасно видно, — а Хакон просто взял и воспользовался. Оставил, как и все в этом грёбаном мире, мальца в тоннеле метро и отправился спасать свою задницу, отключив рацию. Заткнув уши. Эйден остался за толстой стальной дверью, пытаясь не сдохнуть точно собака в заполненных химией катакомбах и окружении мерзких тварей; пытался найти выход, пытался найти свет, брошенный и отчаянный. Ангелок без крыльев был ранен очередным человеческим пороком, но продолжил помогать остальным. Продолжил доверять, ведь собственное сознание работало против него, оправдывая величайшего подонка в жизни. И Хакон заимел надежду. Хакон тогда, блядь, ещё до сих пор уповал на вариант, когда всё обойдётся. А потом ангел упорхнул по крышам, не оглядываясь. Было больно. От себя — противно и гадко. Перематывая свежую рану от арбалетного болта, прилетевшего прямо из прошлого, аккурат левее шрамов от Лазаря из настоящего, Хакон чуял запах мертвечины, как бы это иронично не было. Кровь — темнее обычного, кожа — желтее, мысли — расплывчатее. И мелькнула мысль, что это зажить уже не сможет (не только из-за того, что уже точно никаких свадеб в его жизни не будет); что тело мёртво, а гнусный душок человечишки загулял где-нибудь в Аду. Но разве такие спокойные места в Аду существуют? Хакон мимолётно пробежался пальцами по плечу: оно заживало, а значит, он ещё способен противостоять старой знакомой — Смертушке. Его история не могла закончиться на этом абзаце. Хакон встал из-за парты и подошёл к панорамному окну: близилась темнота. И как бы завораживающе не было находиться в школе номер 10, покинутое, мертворождённое здание никогда не станет приятным окружением на длинную холодную ночь. тебе улыбалась пустота; в зеркалах скрывались только тени; лишившись всего и всех, куда ты постучишься? и кто тебе откроет? Мотать бинты всегда было очень расслабляюще. Но самым страшным было осознавать, что когда-нибудь они понадобятся. Однако такие бинты Эйдену не подошли. Ох, если бы можно было наложить их на искалеченную душу… Он помнил всё: блеск страха в карих радужках, неоново-красные линии крови на пальцах, уязвимо сжатые кулаки и распахнутая грудь. Хакон попал в ловушку собственного вранья. Пойманная в силки птичка, так манившая несчастье выдрать её белые перья. Бегун сознался в обмане, опускал понуро нос, но смотрел с некой надеждой. «— Ты же не оставишь меня здесь умирать… Правда?» — и эта содранная второй кожей ложь обнажила истинный лик того, кто, в конце концов, желал уберечь лишь свою жизнь. Возможно, там было ещё что-то, так старательно спрятанное в переплетении нервов, но Эйден видел только эгоизм. Эйден поранился сильнее некуда и наскоро мотал бинты из мёда и ромашки, пока предательский дьявольский голосок шептал на задворках измученного разума: «Всё ради ключа. Всё ради выгоды». Пилигрим не пошёл в Сентрал-Луп сразу же после стычки со снайпером — он закрылся в убежище на островке из развалившейся эстакады. Колдуэлл бессильно стискивал в саднящих руках пыльную простынь и скрежетал зубами. Как он мог?! Как, сука, поверил этому человеку?! Парень в сердцах пинал ногой трухлявый деревянный ящик в припадках досады. Ебаные люди! Кого он ненавидел больше всего так это людей. Если бы миру тут же вернули прежний облик, а его сделали простым задолбавшимся студентом, но при этом ничего не меняли в его голове, то парень уверен, сошёл бы с ума от всеобщей тупости и беспутства. «Пилигримов здесь не любят. Их нигде не любят», — чёрство припечаталось на подкорке. Слова имели свойство приобретать смысл только когда уже поздно что-либо менять. В одном конкретном случае так и есть. Но в тот ало-голубой с примесью запаха химикатов вечер Эйден для себя решил кое-что. Он не нравился здесь ровным счётом никому. Так почему бы не сделать наоборот? Пускай хоть одного человека его профессии знают как порядочного. А Хакон… на этого уж плевать. Они квиты — жизнь за жизнь. Обезвреживание снайпера было последним добрым делом для бегуна. Эйден найдёт сестру. Эйден уйдёт и не вернётся сюда больше никогда. Эйден устал. Конечно, любая рана затягивается слишком долго. Все происшествия в Сентрал-Луп он не встречал никакими эмоциями. Любые диалоги — на отъебись, любые улыбки — фальшь, любые задания — сугубо для поиска Мии. Фрэнк матерился и слал его к чёрту, но Колдуэлл вытянул информацию. Мэтт заманивал вдохновенными речами и призывал встать в ряды миротворцев, но парень его перехитрил. Хуан был слишком двоедушен и непонятен в теориях относительно Вальца и генерала миротворцев, но пилигрим смёл напускную вычурность своей прямолинейностью и простотой. Лоан рассказывала про звёзды и пыталась сблизить берега, знакомя с людьми, чьи имена он даже не пытался запоминать. А Эйден всех нахуй слал в душе и только делал то, что было нужно сделать. А сердце — предательский кусок мяса в груди — замирало как птаха, а затем пускалось в пляс тахикардии, когда в разговорах скользило имя Хакона. Кто же это! Тупица, предатель, Ночной бегун, лгун и флюгер а самом эпицентре бури — откуда сильнее подует, туда и будем нос вертеть. Но все системы организма были не согласны с чувством здравомыслия. В снах, в просветах между кошмарами и блаженной чернотой мелькали такие же глубокие карие глаза. И слова: «Нет смысла отпираться, правда?.. Ты же меня здесь не бросишь?.. Малыш…» В его душе давным-давно не осталось ненависти. Это всё вымылось с кровью, запеклось в бинтах, потому что ненависть — набор грёбаных гормонов. И была бы возможность, Эйден бы вкалывал их себе насильно постоянно. Но сейчас в ход шли только заживляющие инъекции. Нет, злоба осталась позади — и только вселенская усталость накатывала волнами. На чердаке его наилюбимейшего во всём городе убежища — собора святого Петра — не воняло химией, не бродили кусаки и не было людей. Нет, ну, может, кроме того странного инженера, с кем довелось столкнуться по просьбе Хуана. Но мужик давно не был при полном здравии сознания — тихонько крутил свои гениальные изобретения, радуясь подгонам в виде ВГМ-овских плат и техники, и почти не лез. Колдуэлл обустроил свою комнату под самой крышей башни. Она была полой, уходила далеко вверх, таила матово-черную темноту и нашёптывала голосом сквозняка. Когда Эйден лежал на своей перине из тряпок и подушек, он вглядывался туда, совсем не страшась того, что могло скрываться под полой мрака. Он цеплял за деревянную балку УФ-лампу и ловил взглядом пылинки в воздухе. По бокам, где пол не стыковался со стенами, виднелись части витрин. Разноцветными солнечными зайчиками они покрывали всё пространство внутри, это было превосходно. Тут было уютно, рядом как-никак кто-то копошился, тепло от работающих серверов скапливалось под крышей, и холодно совсем не было. Взбираться, правда, на самый верх было сложно, если ночная прогулка не задалась, но инженер всегда рад помочь своему соседу. Сегодня же мужичок ушёл до утра на Базар, и Эйден остался в башне совсем один. Блики витражей совсем потускнели из-за серого неба. Но тонкий запах озона и земли проникал сюда так же проворно, как и всегда. Колдуэлл был в одном шаге до разгадки о его сестре. Но сегодня, когда всё тело ещё болело после вчерашней вылазки в Тёмную зону, парень решил остаться в безопасности, отдохнуть, чтобы ринуться в бой с новыми силами. Тишина, тепло и размеренное дыхание ветра за стенами башни размягчили вечно напряжённое тело и даже заставляли сонно моргать. Эйден продолжал методично отрывать куски материи и делать из них лечебные повязки. Приятная меланхолия окрашивала времяпрепровождение в новые пастельные цвета. И Эйден воспринял это как самое хорошее время его пребывания в Вилледоре. Он никак не ожидал, что кто-то постучит с обратной стороны люка. Вмиг атмосфера стала липкой и напряжённой, тяжёлой для души и колючей сердцу. Чутьё пилигрима подсказывало: опасность оказалась на его пороге, когда он сам того не ожидал. И тот единственный минус, ранее ускользнувший от внимательного ума: отступать было некуда. Эйден наскоро натянул плотную худи и схватил охотничий кинжал, отводя руку с ним немного за спину. По привычке накинув на голову капюшон, он прикоснулся к краю люка, чувствуя каждое колебание воздуха и холодный металл под пальцами. Вмиг схватив дверцу, он её распахнул, сжимая клинок в руках крепче. — Хэй, малыш? — лицо Хакона в отсветах УФ-лампы смотрело расширенными в полной боеготовности глазами и внушало дух прежних времён, когда эти губы растягивались в ехидных улыбках. — Я… я хотел поговорить. Опусти оружие? Эйден кинжал не убрал, да и вовсе не двинулся. Он прищурил голубые очи и голосом, полным неприязни, процедил: — Как ты узнал про моё убежище? И как добрался? Мне известно, что инженер никогда не оставляет двери открытыми. Тот только иронично хмыкает, вспоминая свои муки у электронного замка. И то, как он искал другой путь внутрь. В общем, сложно, но возможно. А теперь предстояло самое главное — диалог. — Ответ один: у меня свои методы. Но я ничего не ломал! — тут же предупреждающе вскинул он руки. — Я только хочу поговорить. Эйден не мог довериться ему вновь. Он не знает, что или кого Хакон мог привести с собой. С той же хмурой физиономией парень кивнул, чтобы бегун спрыгнул с лестницы и продемонстрировал, что никого внизу нет. — Учти, я недавно наточил нож. А ты знаешь мои реакции, — выдавил Колдуэлл сквозь зубы, нехотя пропуская незваного гостя на чердак. — Чего надо? Хакон оглядел комнату, но остался стоять у люка, пока хозяин убежища смотрел впритык и не позволял себе потерять его из виду. — Я больше не работаю на Вальца, — сразу переходя к делу, сказал Хакон. Мужчина почувствовал настоящую боль, когда Эйден вздрогнул при упоминании учёного. — Тогда почему ты ещё жив? — вопрос был актуален даже для самого бегуна: как он, чёрт возьми, ещё до сих пор жив?! — Это ж ты говорил, что, переступив дорогу Вальцу, тут же окажешься мёртвым. — Не знаю. Я перестал отвечать по рации, да и вообще как-либо контактировать с ренегатами. Это оказалось проще, чем я думал… — И ты пришёл порадовать меня этой новостью? — иронично ответили ему и уронили нож на кучу тряпок. Стало легче. — Как будто это может изменить то, что уже произошло… — стало хуже. — Нет, дело не в этом, — качая головой, он взволнованно махнул руками, — я просто… — Хакон запнулся о ком в горле, грохнулся всей душой на железобетонную панику и вдруг коротко, но ёмко вздохнул: — хочу помочь городу. Парень замер. Его фигура была неестественно напряжена. Нож лежал на значительном расстоянии, но с его-то завидной юркостью ничего не стояло схватить острый кусок стали и всадить Хакону в бедро. Тот, в свою очередь, это прекрасно понимал, а потому дышал через раз, чтобы сосредоточиться на любом телодвижении оппонента. — У тебя пять минут, чтобы пояснить, что это значит, — в голосе была лишь сталь, а слова выражали полную бескомпромиссность. Хакон тихо вздохнул, снял рюкзак с плеча, кинув его рядом, и присел прямо на пол. Бегун рассказывал долго — всё от начала и до самого конца, не упускал возможности многозначительно утихнуть, когда ком заложит горло липкой горькой массой. Малейшие тайны, недомолвки были разоблачены своим же бесстыжим хозяином. Хакон потерял счёт времени, пока руки теребили подол штопанной-перештопанной накидки, а язык непрерывно рассказывал про давно наболевшие раны. Так, будто одна за другой снимаешь повязки, пластыри и бинты: знаешь, что ран уже под ними нет, есть только свежие рубцы, но с каким же отвратительным чувством приходится переносить этот процесс! Всё равно набатом в ушах и прогорклостью на губах отдает собственная вина. Плечо всё ещё болит. Но цель должна быть достигнута. Он с колющим под самые рёбра гневом на самого себя говорит: «Я был дураком, я подвёл всех: и Ночных бегунов, и Фрэнка, и Лоан, и Вилледор… и тебя». Звучало так неподкупно и искренне, что мир вокруг них будто сжался до пределов чердака. А Хакон продолжал речь, и приятно удивился, не разу не перебитый притихшим пилигримом. Глаза бегали по полу, выискивая хоть что-нибудь, способное забрать на себя внимание. Но ни одна частица пыли, шляпка затёртого гвоздя или трещина в рельефе пола не могла сравниться с представшим напротив чудом. И взгляд, теряясь в бессмысленной пустоте, мимолётно обрисовывает силуэт тела, а потом внезапно перескакивает на лицо. Эйденово — выглядит мило: раскрасневшаяся от духоты помещения кожа щёк, сжатые губы, нахмуренные глаза ангела — такие синие-синие — и падающая на лоб тёмная влажная от пота прядка. Он в свечении бледных витражей и УФ-лампы выглядит так же, как и в первый раз на Базаре. Разве что верёвки на шее нету, но это только плюс, ведь второй раз Смерть бы из петли не выпустила. Эйден хмур, ведь не понимает, почему Хакон затих на полуслове и сейчас так пристально, непонятно вглядывается в него. Колдуэлл плавно тянется к кинжалу, но глазам напротив сопротивляться сложно — фиг взгляд оторвёшь. — У нас был уговор, малыш, — совсем тихо порхает по губам и проникает неловкой рябью прямо на окисленные платы в голове. — Ты не выходил на связь две недели. Парень вздрагивает, наконец, опуская взгляд к лезвию в нескольких дюймах от руки: — Достаточно, Хакон. Время вышло. Мужчина задыхается от паники: проебать последний шанс категорически нельзя. Он в один прыжок преодолевает расстояние, накрывая ладонь пилигрима, было попытавшуюся взять нож, своей. Эйден изрядно насторожился, снова встречаясь с Хаконом взглядами. Душа укрылась игольчатым одеялом, желая больше не пытаться поверить вновь. Злоба покинула его, но её бледный отголосок отразился в голосе слишком внезапно. — Неужели ты слеп? Потому что в моих глазах ты превратился в большую паскуду, Хакон. К твоему сведению, ты первый человек в мире для меня, кто смог подступиться настолько близко, чтобы предать. Ты первый человек, с кем у меня было что-то большее, чем пара встреч и диалог, кроме Мии. И ты удивляешься, как я мог не связываться с тобой две недели после всего, что случилось? — с тихим смехом и блеклой улыбкой протянул парень. Вот. Вот сейчас было больно. Хакон этого не понял. Бегун тяжело осел с колен на пол, нехотя и слишком медленно убирая пальцы с чужой руки. Периферическим зрением замечает: Эйден отложил оружие подальше, внимательно наблюдал за собеседником. А Хакон на исходе сил. Слёзы отчаяния подкатывают всё ближе, а ком, казалось, желает задушить изнутри. Даже тело противится существу, но мужчина держится из последних сил. Он не понимает, что так сильно жжётся в районе груди и почему внимательные голубые глаза идут в сравнение с ангельским светом. Не понимает, не хочет как могло обычное присутствие распалять восприимчивость ко всему вокруг: и желанию жить, и мотивации вновь встать в ряды защитников Вилледора, и обычному чувству достоинства. Эйден правда послан им Богом; он излучал тёплый белый свет, и каждый хотел пустить его под свою призму, а Хакон — только жалкая моль, сгоревшая на стекле. Но встать и вновь попробовать расправить крылья слишком важно. Взглянуть в шёлковый отсвет глаз, выдернуть из виселицы наглой эксплуатации труда и вновь бежать-бежать-бежать по крышам, незнакомо пробуя на вкус красивое «Эйден», изгоняя щемящее желание назвать ангелом. Хакон уж устал врать всем подряд. Пострадали люди, и теперь мужчина хотел бы, чтобы если его примут, то с расчётом на результативный исход и получение полезного союзника — не жалкого изгоя всея последней обители цивилизации. Хакон с неопознанным желанием вновь приблизился к парню, теперь уже смиренно замершему. Телом двигал не разум — эмоции. И, может быть, это безрассудно, но другого, увы, не осталось. — Извини, Эйден, извини, я не представляю, сквозь что ты прошёл, что повидал, пока преодолевал расстояние до Вилледора. Какую веру приложил, чтобы заставить себя двигаться вперёд и найти сестру, — следующая мысль заставила дрожащие на исходе хлипкого спокойствия губы издать истерический смешок. — Меня бы на столько не хватило: три развода тому подтверждение. А ведь я клялся каждой… «И где же они сейчас?» — едким концентратом обиды обдало душу Колдуэлла; а у самого дрожь по всему телу, озноб и печёт под гортанью. Он бы даже не смог сейчас отбиться от атаки. Эйден слушал и раз за разом замирал от диких спазмов там, где должна быть душа. — И я хочу научиться. Узнать, каково это, быть храбрым без притворств. Бороться за своё, зная, что за твоим плечом только правда. Ты научишь меня, Эйден? Малыш? — судорожно хрипел голос и замирает натянутой струной диафрагмы. Он в любой момент может сорваться в истерике. Эйден не скрывает страха и бессильного отчаяния на лице. Его такая всегда бесстрастная маска не могла удержать настоящих бледно-красных эмоций. Капюшон на макушке так и вовсе казался удушливым ненужным куском ткани. И хотелось сорвать, и предстать вот таким: по-настоящему оживлённым. Не той шарнирной куклой, выполняющей, что было велено, не соискателем большого на просторах звёздного неба, не героем, одолевшим металлобетонного исполина и дарившим остаткам человечества всеобъемлющий источник информации. Нет. Он был, есть и будет парнем, который захотел найти сестру, а в итоге получил нечто большее. Например, так живо дышащий субъект, всматривающийся в глаза и ищущий ответ. Тот, кого Эйден теперь после всего, что случилось, не сможет отпустить. И вся ложь сползает багрянцем по щеках, печёт на месте бинтов и — Эйден уверен — исчезает с плеч тяжёлым грузом. Он слишком много услышал, слишком много пережил. Руки, заражённые колким мелким тремором, переползают с хлопковой материи перины прямо на изгиб хаконового локтя. Губы дрожат, но голос звучит, на удивление, стойко: — Я услышал всё, что ты сказал мне. И если ты и правда готов помочь городу, бороться за мир честно, то ты будешь принят. В противном случае это была пустая трата времени. Бегун моргает, обдумывает ответ и неуверенно тянет уголок губ вверх. Перестаёт болеть тело, становится так легко и хорошо, что хочется орать об этом с высоты птичьего полёта, чтобы все слышали: ему дали шанс. Хакон не замечает, как ладони обвивают эйденово тело, упаковывая в близкие, тёплые объятья. Колдуэлл не сопротивляется, а только бережно гладит кончиками пальцев по спине, ловит слухом шелест беглых слов: «Я не подведу, — и, — ты не пожалеешь». Для него так вот прижаться к кому-то живому — в новинку. Позволить утыкаться носом в кромку волос и сверять дыхание с чужим. Так, будто не было истерик и бесплодного денного и нощного страха; сорвав блажь с языка и фальшивую улыбку, забыть размытый образ на полу убежища и запомнить новый — с хрустальными дорожками слёз, песьнью надежды в счастливых глазах и полулукавой улыбкой. Хакон ведь чувствует самое насущное и греховное — любовь. И он, неожиданно для себя, понимает это совершенно ясно. Нет страха более: он хочет петь в радостных порывах и обнимать крепче. Всё это время прораставшая цепкой лозой привязанность расцвела мягким цветом пастельных роз во всём теле. Совершенно точно Хакон видит то же самое в бледно-голубых глазах, и радость прибывает с новой силой, но она спокойнее, могущественнее, увереннее. Он смягчает взгляд, невесомо гладя тоненький шрамик на скуле, уходящий в линию волос. А Эйден млеет. Не видавший до этого ничего подобного парнишка проваливается в зыбкое спокойствие, позволяя векам опуститься самим по себе. В груди теплеет, появляется совершенно точное: «ты поступил верно». Пальцы аккуратно зарываются в густые чёрные буйные волосы, чуть оттягивают, а потом придвигают ближе. Хакон хитро улыбается и, уткнувшись лбом в лоб, роняет на подушки; носом проходится по виску, опускаясь к челюсти, и пробует взглянуть на мальца под собой полностью. Эйден дышит быстрее обычного, желая совершенно точно лишь одного: поцеловать этого идиота. Пальцы медленно, будто рядом с буйным зверем, задевают ухо, и Колдуэлл привстаёт на локтях, пробуя на вкус блаженство — оно отдаёт городским ветром, пылью и чем-то сладким, тонким, как лезвие ножа. Хакон отвечает незамедлительно, ведя руками, как дирижёр — оркестром, свою игру. Ловит задушенные, на грани кислородного голода вздохи, касается везде, куда дотянется, шепчет: «Я здесь, я не брошу, доверься, малыш». Эйден кивает почти неосознанно, сдвигается, устраивая бегуна поближе и сам шарит рукой по телу напротив. Они не смотрят, как перегорает зенит платинового солнца за окном и темнеет небо. Ветер молчалив по своей сути, рассказать толком ничего никому не может. Но это если не знать, как слушать. А делать такое нужно сердцем. Ведь озон и петрикор совершенно неожиданно оказываются даже тут, на высоте башни, а со временем стихия вовсе утихает. Тьма выглядывает из своего угла пристыжённо, вынужденная терпеть поражение, и благоговейно укутывает двоих в свою мягкую шаль. Хакон не жалеет времени на ласки, на жгущую живое подготовку. Наблюдает жадно, сглатывает слюну, размягчает туго скрученное тело, прибавляет усилия один палец за другим. Пахнет травянистым: лавандой, календулой и мятой, — жжётся тепло, заставляет разгоняться кровь. Мужчина не может укротить буйную нежность под кожей, и каждое прикосновение выдаётся бережным касанием. Эйден в глухоте огромного чердака был громче рёва любого летуна. Расслабленный и уязвимый самым известным и первобытным образом, Колдуэлл отдавался той любви, которую приносила подобная близость. Как правильно было чувствовать внутри себя — ментально и физически — другого, совершенно близкого человека. Как чудесна лишь мысль: я нашёл то, что приносит мне счастье! И когда хаконово дыхание потяжелело втрое, когда неоновый ультрафиолетовый свет на миг погас в глазах, когда тело радушно приняло в себя чужой член, тогда жизнь научилась намешивать из основных цветов новые. Эйден не уставал кричать имя своего совсем недавно противника, а потом сорвавшимся голосом шептал бессовестные мольбы. Хакон тепло улыбался сквозь пелену удовольствия, загоняя глубже, а парень только скрёб ногтями простыни да взмокшую кожу. На высоте башни далёких криков кусак было не слышно, здесь не воняло химией и практически не было людей, но когда оргазм оглушительным штопором застал двоих влюблённых, мир, казалось, перевернулся ещё раз. Всему телу стало тепло, легко и уютно. Хакон позаботился о возникшей проблеме гигиены, убрав всё ненужной тряпицей. Сервера под низом мерно гудели, прогревая пол, но накинутое сверху войлочное одеяло — кстати, в отличном состоянии — никак не помешало. Взмокший, уставший, но счастливый Эйден прижался к Хакону ближе, впитывая ту атмосферу перемен, пришедшую из баек базарцев про дождь. Хакон же, всё ещё чувствующий отток облегчения, сверлил плывущим в сне взглядом отброшенный эйденов кинжал и зарывался в ветреную мягкую макушку носом. Ему не только открыли — ему открылись. ты знаешь вкус свободы? и какова цена её? приносить ближнему своему любовь; тогда душа откроет для себя весь мир и утащить туда вторую Опасность, миновавшая город стороной, растворилась в последних облаках пыли из-под разваленных зданий. «Рыбий Глаз» был набит под завязку. Люди из Старого Вилледора тоже подтянулись, и теперь громкое буйство празднества победы над Смертью было слышно даже на окраинах города. Эйден же сидел на крыше, где заботливые фермеры выращивали всякую зелень, и наблюдал, как солнце ласково овевает светом верхушки небольшой абрикосы. Не так давно её веточки стояли в роскошном белом, так приятно пахнущем наряде. А сейчас цвет потихоньку начал опадать, сменяясь совсем молодыми росточками. Парень побывал на празднике только мельком, чтобы показать, мол, я не сдох. Но он ушёл сразу же, ведь настрой, однозначно, не тот. Хотелось вот такого безмятежного спокойствия. Да, он сделал то, что пообещал сестре: он нашёл её. Но время унесло девичью красоту, вымело по песчинке молодость из тела. А потом Мия ослабла в руках брата, прикрыв глаза навек. Вальц же — его отец — сделал, пожалуй, первый на своём веку благородный поступок: закрыл Эйдена от взрывной волны, в последний раз обнимая окровавленными руками. Парень был в полнейшей шоке, увидев на себе неподвижное тело родного отца, который, как думалось раньше, мучил их всё детство. После громкоголосых диалогов и раскрытия новых тайн, Эйдену на месте страшных сцен из тёмных палат виделись только светлые моменты с улыбкой Вальца и смехом Мии. Вот он — пропитанный болью, лишённый надежд и оставленный наедине с пустым гниющим миром. Они похоронили отца и дочь под дубом у реки, выцарапав на коре понятное только им двоим «В. и М. Колдуэлл». Истерика и слёзы не оставляли всколыхнувшееся сознание ещё очень долго, пока лечебные процедуры Хакона не успокоили его. Эйден помнит это время плохо, сквозь пелену обмороков и панических атак. Ослабленное сознание стало последним рубежом на пути к владению телом, которое так желал заполучить кровожадный монстр внутри. Идеальный убийца, совершенный хищник. Вирус пытался манипулятивно откормить свою жертву, чтобы сделать сильнее физически. Эйдена мучила хроническая жажда, голод, озноб и переизбыток адреналина. Запасы ингибиторов были на исходе, а Хакон за ними сходить не мог, в пользу присмотра за больным. Фрэнк и Лоан прознали это и созвали из всего города лучших лекарей, травников, и даже добыли с десяток ингибиторов. Люди приносили к их убежищу свёртки с едой, водой и одеждой в хорошем состоянии, чтобы отблагодарить пилигрима за проделанную в городе работу. Часто к ним прикрепляли письма с пожеланиями выздоровления и словами глубочайшей признательности. В перерывах между срывами, когда тело могло отдохнуть, Хакон читал их парню, чтобы развлечь. Это действительно вселяло желание оправиться и показать, насколько подобный жест важен в современном обществе. Хакон же считал, что эдакий ангел всё-таки посеял среди людей зачатки человечности, научил не брать — давать. Жертвования народа во многом помогали лечению. Тело под присмотром местных врачей более так сильно не выгибало, парень не просыпался с криками самых разных оттенков посреди ночи, употреблял нормальное количество пищи. Инда вскоре, когда в тепле, заботе и ласке Эйден отошёл от горя и вируса, он решил прогуляться по крышам с Хаконом. Ветер в лицо и шум поросшей на зданиях зелени неслабо взбодрили заскорузлый механизм свободолюбия в душе. И дальше подобные «выгулы» только распаляли силу и белое пламя в теле Эйдена. Хищник забился в угол. С тех пор прошел месяц — ровно столько понадобилось на полное возобновление жизни после обстрелов; на реабилитацию и укрепление тела до полной готовности. Парни собрали припасов, сменили одежду, сверились с картами и компасом, и выбрали направление. Их окончательное место предназначения — пляж Этрета. Лета хватит, чтобы добраться до миловидного красивого места. Уже там не составит труда найти отдалённый дом и обустроить жизнь на берегу Ла-Манша. и твой разум крепчает, когда есть тот, чьи руки соберут его щербатые осколки без страха порезать руки; обернись, и ты увидишь: рядом кто-то есть, тот кому ты не безразличен; и вот они глаза; ты увидел? Грохотали песни. Грохотала музыка и колонки в «Рыбьем Глазу», полупьяные драки и заливистый хохот. Эйден улыбался этому: сегодня бар полнился всеми: и выжившими, и базарцами, и миротворцами. Фракции вплелись друг в друга. Теперь устрой был похож на обычное доапокалиптическое сообщество: военные защищали от нападений, выжившие обеспечивали их едой, находясь в безопасности, а особо проворные базарные обустраивали торговлю. Хакон рассказывал, что в мирное время именно так и строилось общество: солдаты могли стать простыми работягами, либо, если везло, податься в бизнес. А простые люди — отправиться на службу. Цивилизация копошилась и развивалась, отстраивала дома, чинила старое, основывала новое, но ценила окружающую среду. Организовывались целые отряды защитников, которые зачищали отдельные районы. В безопасных местах селились люди, растили детей. Это было прекрасно, беря во внимание то, что земля запустевала целых пятнадцать лет. Хакон считал, что живучее человечество сможет возродиться на руинах старого. Ведь он, как и другие люди, родившиеся теперь уже в далёких двухтысячных, видел схожесть между Новым и Старым мирами. Эйден рассматривал белые-белые перистые облака на фоне приятного чистого неба. Скоро — совсем ничего не осталось до заката — должен будет звенеть колокол, оповещая всех про приближение темноты. Но учитывая то, что звонарь сегодня выпивал со всеми, оставалось надеяться на благоразумие и ответственных заместителей. На крышу рядом мягко приземлились. Тихая, смелая поступь не оставляла места под неправильный ответ: это не кто иной, как Хакон. Его нахально-лучистая улыбка бросилась в глаза сразу же, и парень не смог не ответить ему тем же. Присев рядом с мальцом на ветхий деревянный помост, бегун молча протянул в руки яблоко… на палке? Поверх яблока было что-то ещё, такое коричневатое, полупрозрачное. И пахло это, если честно, очень вкусно. — Э-э, — икнул парень, рассматривая это чудо со всех сторон, — а что это? — чуть неловко спросил он. Хакон хмыкнул: — Это, — он как в сказке вытянул такую же штуковину у себя из-за спины и ткнул пальцем свободной руки прямо в неопознанный объект, — то, чего боялись наши молочные зубы на карнавалах. Самый страшный кошмар мамочек, которым приходилось отстирывать одежду своих непутёвых детей чуть ли не серной кислотой- — Хакон, — мягко перебили с намёком на «ближе к делу». — А, м… короче, яблоко в карамели. Типа фрукт, облитый расплавленным сахаром. И это нужно есть, — и тут же с характерным и таким довольным «м-мм» откусил от своего лакомства. Эйден же, как дурак, глазел на это диво, блестящее сладкой коркой, и примерялся как бы раскрыть рот пошире, чтобы не вымазаться. — Смелее, — прожёвывая, с улыбкой прокомментировал мужчина. Его забавляло то, так Колдуэлл временами просто недоумевал из-за вещей, которые в его молодости были обычным делом. Нет, Хакон знал, что сейчас-то где-нибудь нарыть хорошего сахара вообще нереально. К тому же потом ещё и сварить из этого дела карамель! Эйден навряд ли мог себе представить, что любые вещи можно было подсластить с помощью сахарного песка. Как в детстве облизывали рафинад и долго-долго жевали липкие ириски — было так давно, что и лет не сосчитать. Пилигрим схватился за эту палочку, будто та была последним шансом на спасение, и таки неуклюже вонзился зубами в это яблоко. Эмаль заскрипела под натиском невиданного доселе противника — концентрированной сладости, — но с рвением воина прорвалась в белую мякоть фрукта. Целиком это ощущалось необычно: что-то приторно-сладкое, тёплое и тягучее вперемешку с кисловатым яблоком. Но Эйдену понравилось. Парень снисходительно улыбнулся на по-детски расширенные в ожидании глаза бегуна и стал есть дальше. — Это вкусно. На мёд похоже, но мёд застывать не умеет. — Да, малыш, как бы нас не старались переучить есть мёд, мы были преданы сахару, — засмеялся Хакон. Молча они просидели минуты три, съедая каждый своё яблоко. — Так, а откуда взяли? — поинтересовался Эйден. — Х13 сгорел не полностью, там только центр управления и машинная часть по пизде полетели, но гермодвери всё так хорошо запечатали, что дальше нескольких уровней огонь не распространился. Склад теперь растаскивают. Говорили, мол, нашли какие-то новые семена растений, мобильные теплицы, чертежи, книги… сахар. Софи — это всё под личный контроль и документацию. Думают, как распоряжаться. А вот сегодня на вечеринке всех побаловать решили сладеньким. Не мог же я забыть о тебе. Эйден легонько толкнул мужчину в бок, краснея от слов. Тем не менее, он продолжал поглощать лакомство. Когда от сладкого остались только палочки, они стали обсуждать океан и всматриваться за горизонт, будто уже отсюда могут увидеть тёплый Ла-Манш. Хакон упёрся спиной на стальную трубу, а Эйден улёгся головой на его животе, распрямляя своё тело вдоль хаконового. Пахло абрикосовым цветом. Единственное, что стало поводом для паузы — всё-таки прозвучавший басистым далёким откликом звон колоколов: до заката полтора часа. Они слушали раскатистый грохот молча, не отрывая взглядов от свободной дали за стенами. Даже в возобновившейся тишине никто и слова не выронил. Тепло так и не отпускало. А вокруг — светло, свежо и просторно. Хоть иди и серенады пой. — Эйден. — М? — Ты ведь все ещё считаешь себя пилигримом, да? — Да. — А у пилигримов разбиваются сердца? Колдуэлл подтянулся, подпёр голову рукой и загадочно ухмыльнулся: — Ты только что слово в слово процитировал Лоан. Видимо, возобновление общения дало свои результаты. Но я в тот раз ей не ответил, — сказал парень и слепо уставился в даль. — Разбиваются ли сердца? Да. В самом начале, ведь это и делает их пилигримами. Мы становимся такими, потому что давным-давно нам разбили сердце. И либо они ищут то, что может склеить его обратно, — мгновение молчания выразило много больше слов, — либо хотят укрыть своё горе подальше от людей, а потом ещё и умереть тихой смертью. Все же знают о рисках. За ними и идут. Хакон медленно погладил макушку Эйдена рукой. Волосы были такими мягкими и приятными, что было совсем неудивительно, почему же это ветер так любил в них копошиться. Голова парня невольно поддалась к руке навстречу. — Ты всё ещё в поиске? — мягко спросил мужчина, ведь он не хотел давить. — Нет. Я нашёл то, что может меня склеить. Точнее — кого. Хакон хмыкнул: — И кто же? Барни? Я знаю, у вас там взаимный абьюз, но может, я о чем-то не в курсе. Это усталое, но улыбчивое «Господи» только навевало на очередные мысли о магическом происхождении Эйдена. Но его слова никак не вязались с образом ангелочка: — Ага, с Барни. С кем ты меня ещё сосватаешь? Мне с мёртвой козой замутить что ли? — и в голове невольно всплывают картинки погибшей во славу Сата… ой, науке козы, убитой электро-забором. — Давай, назови имя, — снизив голос на полтона, бегун подтянул Эйдена выше. Его и без того тёмные карие глаза почернели, рассматривая то губы, то любимые глаза цвета бледно-голубого шёлка. Эйден смущается совсем мило, скулы покрываются малиновым в свете утопающего солнца, — а тянется навстречу всё так же страстно. Ухмылка и снисходительный прищур разливаются по его лицу, и от хаконового отделяются жалкими пятью сантиметрами. — Хакон… — наигранным, но таким утомлённым голосом шепчет Эйден, обнимает за шею и надсадно вздыхает, когда приходится лениво перегруппировываться для такого. Ответом это было или осуждающим окликом, сомнения не осталось: через долю секунды вопрос был закрыт поцелуем в губы. Нежно, до дурацких бабочек на дне желудка и пульсации в покрасневших устах. Удобно разместив ладонь на тонкой талии, Хакон наслаждался тем настоящим счастьем, которое когда-то чуть не упустил. Которое так самозабвенно и искренне любило всего мужчину. Эйден только учился, многое узнавал из рассказов Хакона, о чем-то догадывался сам, но поступал только лучшим образом. Колдуэлла не заботили нелепые, сверхразумные поучения от кого бы то ни было. Все считали, что могут залезть в его личную жизни, когда там и так уже занято, но теперь Колдуэлл слал всех нахуй только потому, что им не сиделось. Да, он видел в Хаконе своё будущее. И вот так чувствовать, как расползается жар по телу, как губы касаются шеи, было Раем для его души. Будто все проблемы вмиг залили бетоном, оставив только воспоминания. Хакон искупил свою вину, стал ещё ближе, вышивши собственное имя серебряной ниткой на сердце. И где сейчас все злые языки? Распевают песни в баре, конечно же. А они вот: на крыше, в абрикосовом цвету и с прекрасным видом на город. Эйден читал о чем-то подобном в одной из книжек, которые нашёл в стенах школы номер 10. Мотив «и жили они долго и счастливо» мог повторяться из раза в раз; персонажи всегда перебарывали свои беды, влюблялись и пропадали в закатных лучах. Осуществить подобное в нынешних, ничуть не сказочных реалиях было бы невозможно. У них отнюдь нету замка, магии и доброго авторского замысла. Однако вопреки всему они счастливы. Эйден разрывает очередной поцелуй и хитро скалится на вредное, недовольное мычание Хакона. Парень поднимается и сладко потягивается: — Пойдём, старик, разомнём кости. Тот только фыркает, не скрывая улыбки в уголках губ; накидывает на плечо жёлтенький рюкзак и идёт за Эйденом следом, на самый край помоста. — Завтра отправляемся? — спросил Колдуэлл, рассматривая пути, которые сгодятся для дороги до убежища. — Ага. — А они что? — ткнул пальцем в сторону источника громкой музыки. — Мы ж с ними, похмельными, не попрощаемся. Бегун только мягко рассмеялся: — А тебе нужны долгие прощания? Поверь, там лучше не затягивать, а то Ла-Манш и Этрета останутся без нас. Эйден только улыбнулся на это, не смея перечить. — Люблю тебя. — Я тоже, малыш. но смело смотри вперёд Натянув капюшон и крикнув игривое «догоняй!», парень прыгнул на ближнюю крышу, а Хакон наблюдал, как его пилигрим, преодолевая преграды, без труда летит на крыльях ветра. И бежит сам.

16.03-06.05