День, который приходит

— Остался только камень, огонь и холод, — пробормотал Сюэ Ян, не разлепляя веки. Слезы размачивали засохшую кровь. Жар, должно быть, ощущался именно так — как холод в огне, Сун Лань смутно помнил это ощущение, связанное с другими ощущениями жизни, теперь недоступными ему — вкус, запах, какая-то особая, трепетная форма осязания, свойственная только уязвимому, дышащему, не потерявшему способности умирать. Такому, которое сейчас лежало по ту сторону пляшущих язычков низкого пламени, смаргивая подтекающую в уголках глаз соль, но безразлично не отворачиваясь от то и дело наклоняющегося к земле дыма. Цзычэнь сам хорошенько не понимал, зачем он разжег костер — без мыслей, следуя, очевидно, человеческой старой привычке, потому что восприятие тепла тоже изменилось. Чтобы было, куда смотреть глазам ночью? Чтобы стало не так муторно на душе? Конечно, не для того, чтобы согреть того, кто сейчас говорил в горячке странное, но, в общем, ожидаемое — после этих восьми лет. Предстояло избавиться от двух тел. Нет, это было неправильное утверждение. Циничное. Совершенно ему до знакомства с Сюэ Яном не свойственное. Вот от тела Сюэ Яна надо будет действительно избавиться. А первое, сияющее, драгоценное, светящееся все еще продолжающимся светом, словно и после смерти разгоняя собой ночной мрак — первое следовало предать ритуалу погребения. Сюэ Ян будто отреагировал даже на эту мысль, внезапно широко открывая глаза — но оказалось, Цзычэнь просто утратил счет времени, кусок за куском поглощенного тяжестью непримиримой ночи. Действительно, за обветшавшей крышей на востоке поднималась серая полоса рассвета. Полынный кошмар пытался сесть, опираясь на оставшуюся руку, подползая ближе к совсем уже угасавшему костру. Сун Лань вяло отмечал, как сплетается в его меридианах энергия ци с языками тьмы — словно золотая лава, подернутая вулканическим дымом. Живучесть твари, лишенная всякого смысла, поражала воображение. Он встал, почти нехотя дернув Фусюэ из ножен. Толкнуть сапогом виновника всех их общих несчастий в плечо и смотреть, как тот беззащитно опрокидывается на спину, в яростно-сладкой улыбке щурясь от боли, было извращенным наслаждением. Конечно, его пленник попытался его ударить — змея способна сделать это почти из любого положения, но Сун Лань уже совершал необходимое: лезвие снова вошло между ребер, пронзая растерзанное вчера легкое, почти привычно, как в ножны. Все, что надо для своевременного усмирения твари — ткнуть ее еще раз сметающей снег сталью, чтобы не было и намека на дальнейшее сопротивление. Когда лезвие погрузилось в живую плоть, Цзычэнь испытал экстаз. Эмоции были притуплены, иначе это его бы напугало — напугало, потому что все происходило в присутствии источника света, единственного неоспоримого света для его души, в двух шагах от Сяо Синчэня, который никогда не одобрил бы и не разрешил подобного. Сюэ Ян улыбался сквозь бледность, заливавшую лицо, и изо рта его плеснуло струйкой крови. Он пытался удержать ци, но вместо этого начинал дрожать, словно его колотило на сильном морозе. Сун Лань, удержавшись от искушения повернуть лезвие, плавным движением потянул его назад, и какая-то его часть ужасалась тому, что он делал, словно Сяо Синчэнь не лежал на соломе в гробу, а незримо стоял за его спиной, ужасалась тому, что сказал бы его друг, если бы был здесь — а какая-то, подобная полынному духу, яростно приветствовала обреченную и справедливую радость. Он рассчитывал, что ближайшие полчаса Сюэ Яну будет слишком больно, чтобы думать о чем-либо, кроме того, как дышать. Но тот, давясь кровью, выхрипел что-то похожее на свой знаменитый смех. Острый взгляд сопровождал его, пока он обходил костер — и стоило подойти к гробу Сяо Синчэня, как полынная тварь зашипела яростнее и неукротимей любой раненой змееподобной ночной дряни: — Не смей, — Сюэ Ян закашлялся, выплюнув очередной кровавый сгусток. — Не смей трогать его, идиот! Что они сказали тебе? Что он не вернется? Они солгали! Мне почти удалось! Они просто не захотели… — голос стал вкрадчивым, пронзающе-сладким, как отравленное острие: — О, конечно, это будет поступком, достойным настоящего друга. Только на это ты и способен. Обокрасть и похоронить. Сжечь, чтобы осталось немного пыли, правда? И твоя совесть на это согласится, она уже согласилась однажды жить за его счет, почему же не снова? Почему не сейчас? Зачем оставлять ему надежду, когда можно оставить сожженный пепел ради собственного душевного успокоения? Какой степени самосовершенствования ты планируешь достичь на этот раз благодаря тому, что он не сможет от тебя защититься?! Язвительные, раскаленные слова, как горячий пепельный дождь перед окончательной катастрофой. Он ничего сейчас не мог, кроме слов. Сун Лань представил себе степень его бессилия, но на этот раз оно ему не понравилось. Как будто на него нападал тот, кто мог быть на его стороне. Кто был на его стороне. В отношении Сяо Синчэня это было так — он был не настолько предвзят, чтобы не понять это теперь. Вчера, когда он, удовлетворив отчасти жажду законного отмщения — и немного при этом удовлетворив себя куда в более низменном смысле, потому что Сюэ Ян оказался прав: месть оказалась сладка как кровавый мед, стекающий по ладоням, не соответствуя ни одной шкале выверенного предписаниями благородства — решил притащить своего, все еще, как ни странно, живого врага в похоронный дом, Цзычэнь полагал, что все будет иначе. В голове, пока он волок причину свершившегося зла на собственных же руках, мерцала только картина Шуанхуа, Сюэ Яна и казни линчи. Он почему-то хотел, чтобы это был Шуанхуа, смирно покоящийся сейчас на груди Сяо Синчэня, а не Фусюэ — кажется, эта мысль и заставила его проделать столь странный путь. Но когда они оказались здесь… убить подобным образом Сюэ Яна в присутствии этого неяркого, всей мертвой кожей ощущаемого света было чем-то неправильным. Шуанхуа не должен был выполнять такую грязную задачу. Следовало оттащить ублюдка куда-нибудь в канаву и позволить Фусюэ разделить его шейные позвонки. Этого было слишком мало, но все возможное из чистоты для такой мерзкой твари, как Сюэ Ян. Сун Лань на минуту прикрыл глаза, вызывая в памяти мысленный образ друга и пытаясь представить его слова, его совет, инстинктивно потянулся к разломанной душе, хранящейся теперь рядом с телом все в том же мешочке цянькунь. Что ж, он знал, хорошо знал, что сказал бы Сяо Синчэнь. Он даже почти увидел складку горестного отвращения между слегка сдвинутыми бровями и укоризненный взгляд. Сяо Синчэнь предупредил бы, что в таких случаях следует думать, как сберечь собственную душу. Он ведь именно поэтому вместо расправы с тварью на месте преступления предложил отвести Сюэ Яна в Башню Кои. Помимо понимания в светлом ключе, теперь у Сун Ланя в сознании, отравленном Сюэ Яном — конечно им, кем же еще, кто же был тем, кто подарил им такое великолепие разнообразия жизненного опыта! — возникало малоприятное двойственное ощущение, что они просто не хотели тогда замарать в этой бездне рук. Чудеса в небе, чудеса в воде, чудеса на земле. Сюэ Ян пытался кинуть в него чем-то, головешкой, палкой от костра, камнем, но это усилие окончательно поглотило остаток сил — так же, как вчера, он в итоге потерял сознание и потоки возмущенной энергии, только что едва ли не выбрасывавшие к Цзычэню жгучие черные плети, закружились над лежащим на земле человеком, словно стая прозрачно-тающих мотыльков. Тишина, воцарившаяся в тумане, стала пустой. Сун Лань дотронулся холодной рукой до белоснежной ткани, вглядываясь в знакомые спокойные черты. Даже поговорить, погоревать над ушедшим другом он мог только мысленно. И могут ли мертвецы, подобные ему, плакать? Пустота безмолвствовала, давила на горло. Вместо картин совместного прошлого перед глазами упорно вспыхивали другие, которых он насмотрелся за эти восемь лет — ярости и отчаяния, нежности и преодолеваемого снова и снова ужаса. Вместо мучительно родного лица насмешливой помехой возникало ненавистное — вечно в крови и со злобной ледяной улыбкой, миллион версий этой не угасимой ничем улыбки — и таким, каким оно было вчера, принимая свою судьбу. Вместе с глухим, неутолимым бешенством внутри словно скапливалось какое-то отрицаемое, немыслимое, корежащее и уродующее возбуждение. На какой-то миг он ощутил себя сходящим с ума, словно полынная тварь заползла ему в голову через эти чертовы железные штырьки, оставшись там. Неосознанно он ударил кулаком по крышке гроба — нечеловеческая сила заставила дерево скрипнуть, на месте удара появилась заметная вмятина, а в бесчувственную кисть впились щепки. Поразительно, так уметь испортить абсолютно все! Закрыв крышку, так и не коснувшись сберегающих тело несчастного друга талисманов, Цзычэнь обернулся к костру. Руководило ли им эгоистичное желание не оставаться в одиночестве в этой тишине, он даже не хотел знать. Темная ци, к счастью, превосходно запечатывала раны — теперь Сун Лань увидел, что причиной тишины было то, что его враг не потрудился сделать это, швырнув все силы в свою язвительную моральную атаку. Сколько крови он успел потерять? Если приплюсовать все то, что случилось вчера, то его уже, пожалуй, не должно было быть в живых — но бледные веки дрогнули, когда Цзычэнь попытался стереть с запрокинутого лица кровавые разводы. Страх, плеснувший в вернувшемся взгляде, вместе с попыткой изогнуть шею и посмотреть в сторону гроба, Сун Лань почему-то воспринял, как успокаивающую песню. Удержав метнувшуюся его оттолкнуть руку, он сунул под нос паршивцу бумажку с заблаговременно нанесенной надписью «сделай так, чтобы ты меня слышал». Кто из них был мастером по созданию темных талисманов, в конце-то концов? Сюэ Ян нетерпеливо попытался сползти с его колен, и бумажка тут же оказалась перевернута и тыкнута в его физиономию заново: «Не сейчас. Проверь меридианы и восстанови ци. Кроветворное. Завтрак». Надо было приписать еще «не смеяться», потому что именно это Сюэ Ян и сделал конечно же, прикрыв глаза и содрогаясь от этого калечащего его поврежденные легкие приступа, в очередной раз напоминающего, почему с ним невозможно иметь никаких дел. Именно этот смех был первым, что когда-то Сун Лань услышал, оказавшись за воротами Байсюэ. Затем Сюэ Ян протянул левую руку, выхватил бумажку и раздраженно смял ее — только на это у него и хватило сил. Зато следующая его фраза вполне могла сейчас положить конец его весьма недолгой для заклинателя жизни: — Мне что, по-твоему, нужны талисманы, чтобы знать, о чем думает мною же поднятый труп? На этот раз он добился своего: Сун Лань резко поднялся, спихнув его голову с колен. В ушах стоял какой-то белый шум. Обрывки прошлого мелькали перед глазами. Все, что не вызывало никаких эмоций в течение этих лет, когда железные иглы приглушали все отклики, делая его похожим на бесчувственную подчиняющуюся приказам машину, сейчас переживалось им словно бы заново, уже с человеческими реакциями, грозящими затопить разум. Что хуже, сознание не успевало давать эмоциям оценку. Он чувствовал ярость, такую сильную, и такое же недоуменное ослепление, словно перед ним лежал сейчас не раненый человек, дразнящий его безжалостно и целеустремленно, а темный ледяной клинок, подобный Цзянцзаю. Что-то такое близкое и в то же время такое непобежденное, и просто избавиться было бы недостаточно, но что вместо тишины, что? Он совершил инстинктивно шаг вперед, все так же не понимая, что собирается сделать. Огонь ярости, как и вчера, в слепом поиске чего-то худшего, чем просто убить и отдать молчаливой тьме, пересотворялся в огонь возбуждения и жажды. Он посмотрел в глаза полынной твари, словно в глаза извивающейся змее. — Если ты трахнешь меня из ненависти, это будет забавно, — Сюэ Ян снова зашелся своим раскалывающим реальность, звонким и ненормальным смехом, никакие раны не могли этого остановить. — Особенно сейчас. Конечно, еще когда вы тащили меня в Башню Кои, помню твои ревнивые взгляды, было так лестно, так лестно… — смех перешел в хрип, когда он получил пинок в ребра, как раз в поврежденное легкое. Для Сяо Синчэня будет лучше не возвращаться, обреченно подумал Сун Лань. Не видеть, во что он превратился, во что его превратил Сюэ Ян. Его душа не вынесет подобного, как не вынесла той правды, которую кидало в него тогда, восемь лет назад, это чудовище, отравляя все вокруг. — Так же туп, как был при жизни, — Сюэ Ян, морщась, пошевелил плечами, возвращая дыхание, и, видимо, получив при этом очередную вспышку боли в месте отсутствующей руки. — Откуда ты знаешь, чего именно не вынесла его душа? — Цзычэнь не успел посожалеть, что полынный кошмар все-таки недостаточно дохл, как продолжение прозвучало приказом: — Найди Старейшину Илина. Скажи ему, что кое-что изменилось. Он должен сюда вернуться, — он хмыкнул на перекосившееся лицо Сун Ланя: — Да, именно это. Ты просто ничтожного мнения о своей рассветной звезде. Думаешь, все так же жалки, как ты? Не для того же, чтобы вернуть ему его глаза, ты его искал! Всего лишь постоять на коленках и поныть о прощении? Последнее утверждение, вкупе с пониманием, что Сюэ Ян читает его, как раскрытую книгу, едва не заставило Цзычэня окончательно потерять контроль над полыхающим внутри гневом. Накопившееся с годами все еще требовало выхода, хотя Сун Лань и чуял подвох — часть этого гнева была вызвана естественным состоянием мертвеца, навеяно темной энергией, подталкивающей под руку. Когда он осознал это, справится с желанием уничтожить смеющегося ему в глаза врага стало немного легче. И все же сколько, оказывается, радости может доставить чужая боль, если это боль Сюэ Яна. Темные глаза следили за ним, ожидая очередного удара, и тварь при этом ничуть не выглядела боящейся его. Удивленной. Задетой. Что-то в ее остром блеске напоминало сейчас того юношу, который легкомысленно заигрывал со смертью перед ними десять лет назад, но выражение зрачков выдавало прошедшее, так изменившее их всех — что-то темней и жестче, ужасней, непримиримей, безумней. Что-то, поперек горла встававшее горечью, как полынь. — Линчи, — дружелюбно высказалась тварь. — Это тебя успокоит? — Сюэ Ян выразительно скосил взгляд в сторону своей отсутствующей конечности. — Тем более, вы уже начали. — И дернулся весь, кривя губы в усмешке, оглядываясь вокруг, как потерянный, прислушиваясь к чему-то и, кажется, мгновенно забыв о Цзычэне. Умелец вызывать безумные эмоции. Сун Лань, достаточно опомнившийся, разумеется, молча наклонился проверить, не вошли ли обломки ребер твари в легкое. Он не очень понимал, насколько сейчас его физическая сила превосходит обычную для живого человека. Сюэ Ян подставился под его руки совершенно бестрепетно — точно так же, как не пытался уклоняться от Фусюэ или его жестоких ударов, то ли принимающий все, то ли равнодушный к боли и к помощи, словно сам был уже не здесь. И даже от его язвительного комментария: «Я думал, ты медитировал всю ночь, жаль, это сделало бы тебя умней», — веяло каким-то ледяным иномирным дыханием, и Сун Лань позволил себе на этот раз пропустить скептическое высказывание мимо ушей. Вытерпев довольно грубые попытки Цзычэня, наложив элементарное кровоостанавливающее, обработать его раны, чудовище выпило немного целебной травы, отмахнувшись от тарелки с холодным рисом, который Сун Лань захватил с остывшей со вчерашнего дня кухне. — Потом. Вэй Усянь наверняка еще недалеко, он же вел с собой весь мелкий выводок. Ты должен найти его и вернуть. У него флейта… ты слушаешь меня? — Сюэ Ян с силой дернул его за рукав. — Флейта Чэньцин. Она может вернуть Сяо Синчэня. Цзычэнь уставился на него с недоверием, и в темных глазах блеснула злоба, обращенная Сюэ Яном не к нему, но к собственному бессилию. — Не спрашивай, как! Я знаю, и все. Он просто не захотел пробовать, из-за тебя. Из-за всего, что увидел в сопереживании с А-Цин. И вчера… вчера кое-что было иначе, — он болезненно сглотнул, чутко вслушиваясь в туманный воздух, напоминая застывшего над птицей в неумолимой засаде зверя. — Твоя задача — убедить его. Если, — он скривился, не желая произносить подобного, но намереваясь использовать все шансы. — Если он откажется. Скажи ему, что мне есть чем расплатиться с ним. Скажи, что я знаю, где искать голову Не Минцзюэ. Сун Лань все-таки догадался связать его, прикрепив веревку к одному из столбов дровяного навеса — угадал, что, если не сделает этого, тот подползет к гробу, и ни к чему Старейшине Илина заставать подобное. Подползет, если не сдохнет по дороге. Уже от ворот он кинул на Сюэ Яна обеспокоенный взгляд. Тот ответил каким-то невозможным, его и представить-то нельзя было раньше на этом лице. Но вслух произнес только одно слово: — Поторопись.