День, который приходит

Белая фигура шевельнулась рядом в темноте. — Что ты сделал? — спросил Лань Ванцзи. — Верни мою руку, и я расскажу тебе, — последовал быстрый и вполне ожидаемый ответ. Нетерпеливый взгляд пленника был неотрывно устремлен туда, где Сун Лань прикреплял на тонких нитях ритуальные талисманы, очертившие кусок двора вместе с темным пятном открытого сейчас гроба. Сюэ Ян даже зубами щелкнул от разочарования, что дело не движется быстрее. — Мне тоже любопытно, на самом деле, — Старейшина Илина, незаметно оказавшийся возле своего молчаливого друга, озадаченно склонил набок голову. — Как случилось, что разбитая душа стала почти целой? — он переглянулся с Ханьгуан-цзюнем. — Может, отказаться играть на флейте, если он не хочет отвечать? Лань Ванцзи издал неопределенный звук. Кажется, в нем звучало неодобрение. — Ладно, ладно, — Вэй Усянь примирительно вскинул ладони и вновь обернулся к Сюэ Яну. — Но я хочу услышать про Не Минцзюэ, если это не блеф.

***

Они получили даже больше запрошенного, учитывая хранившуюся под домом основную часть, и Сюэ Ян, несомненно, предпочел бы, чтобы все поскорее занялись уже чем-то более полезным, но Вэй Усянь, не тратясь на благодарности, подошел к нему, с задумчивым хмыком оглядывая сверху донизу, будто примеряясь, с какой стороны поручить Ханьгуан-цзюню продолжить нарезать его на кусочки. Наверняка это были бы кусочки поменьше, чем те, на которые они с Мэн Яо накрошили излишне активный труп Чифэн-цзюня. — Ты не боишься, что Сяо Синчэнь, едва воскреснув, тут же снова приложит Шуанхуа к шее, едва заслышав твой голос? Я к тому, что на твоем месте у меня хватило бы благоразумия помолчать о своем присутствии, — Старейшина Илина, словно для того, чтобы вызвать раздражение, с изящной беспечностью покрутил в пальцах, едва не уронив, драгоценную черную флейту. — И потом, не воображаешь же ты, что мы его тебе подарим? Тебя заберут в Гусу для суда. Сюэ Ян поднял на него взгляд, и по усилию, с которым он осмыслял слова, было ясно, что пытаться достучатся до его рассудка сейчас совершенно бесполезная затея. — Что? — бессмысленно спросил он. — Да, — он согласился бы с чем угодно. — Хорошо, я понял, я же не идиот, — ухмылка, злая и откровенная, поползла по его напряженным губам: — Я-то не идиот, в отличие от вас обоих. Вы правда собираетесь воскрешать его в этом гробу? Полагаю, это будет так приятно и нетравматично. И символично. Новое рождение, как-никак. Может быть, гроб следует празднично украсить? Он запрокинул голову, одарив их сияющей улыбкой из лучших времен, и Вэй Усянь и Лань Ванцзи переглянулись поверх его ядовитого и совершенно сумасшедше-радостного смеха. — Сяо Синчэнь может различать энергию ци, — выразительно сказал Лань Ванцзи, указав глазами на смеющегося Сюэ Яна, которому не потребовалось бы в этом случае произносить что-либо, чтобы Сяо Синчэнь догадался о его присутствии. — Надо переместить его в дом. — Ммм… похоронный дом конечно немного лучше, чем гроб, как считаешь, Сюэ Ян? — Вэй Усянь без особой жалости уколол его этой фразой, но, кажется, Сюэ Ян не почувствовал бы, даже если бы сейчас Бичень отсек ему вторую руку. Лань Ванцзи сделал другу знак, и они отошли, тихо переговариваясь и оставив виновника и главного устроителя готовящегося волшебства в одиночестве. Легкий ветер постепенно разгонял туманный смог над городом, трогая холодком раны и откидывая грязные спутанные пряди темных волос, то и дело мешавшие, лезущие в глаза. Сюэ Ян наблюдал за приготовлениями, отражая обращенное к себе любопытство искусственным холодом насмешки, только взгляд становился периодически бессмысленным и далеким и по лицу тенью пробегало что-то вроде нервной судороги, искажая безупречные черты непонятно-детской гримасой. Через полчаса после того, как Сяо Синчэня занесли внутрь, над крышей закурился дымок, напоминая об ощущении тепла, и спустя еще какое-то невозможно, немыслимо долгое время запела флейта. Звуки сперва метались по пустому двору, отталкиваясь от гробов и стен, эхом перечеркивая друг друга, царапали воздух дичайше и странно, а потом мелодия выровнялась, словно скрежет тысячи кривых колес превратился в прекраснейшую колыбельную. Манящая и успокаивающая сила замедлила дыхание, уложила на землю ветер и погасла, рассыпалась тлеющими цветами исчезающих на рассвете звезд. Настоящий рассвет тоже пришел, подчинившись извечному закону жизни, начинаясь с чириканья ласточек под карнизом, ознаменовавшись появлением Вэй Усяня, направившегося к колодцу с чайником в руке и легкомысленной улыбкой, сказавшей Сюэ Яну больше, чем брошенный в его сторону задумчивый взгляд. — Все получилось, — весело произнес Старейшина Илина. — Не иначе, небожители вмешались в эту игру. Как ты набирал воду из этого колодца? Каждый раз залезая в него? — Сюэ Ян не ответил, взгляд его был совершенно пустым, и Вэй Усянь успел огорченно поцокать языком, прежде чем услышал сказанное каким-то неузнаваемым голосом: — Ведро под навесом слева. Никто, разумеется, не собирался ему ничего объяснять, и, похоже, он этого не ждал. Вэй Усянь, подумав, махнул чайником. — Он жив. Как ни фантастически это звучит. И уснул, потому что ему нужен отдых. Воспоминания должны вернуться во сне. Это не будет так… — Чтобы они не убили его снова, я понял, — хрипло выдавил подбивший их на невозможное безумец, и по губам его поползла какая-то новая улыбка, еще не видываемая — как у опившегося или блаженного, так что Вэй Усянь посмотрел на него даже отчасти завороженно. Может быть, даже собирался что-то спросить, но в этот момент Ханьгуан-цзюнь, появившийся на пороге, сообщил, что вода для умывания тоже закончилась. Никто бы не поверил, но Сюэ Яну было жаль, что А-Цин этого не увидит.

***

Сяо Синчэнь помнил, что он сделал что-то ужасное. Он был виновен в чем-то чудовищном. Так сильно виновен, что наказывал себя сам. Долго, так долго, пока пелену ужаснейших самообвинений не рассекло каким-то другим ужасом, не встряхнуло, не вышвырнуло… наружу? Или он уже в безмолвном царстве? Это следующее перерождение? В воздухе дрожал замирающий звук флейты. — Вэй Усянь? — неуверенно окликнул он, припоминая, что только одно существо под небесами могло владеть столь мощным магическим инструментом. Настолько мощным, что оно вывело его из пепельных равнин смерти? Нет, он уже шел, но звук вспыхивал, как маяк. — Сяо Синчэнь, — хором сказали два голоса, и кто-то третий, лишенный света, радостно шевельнулся во мраке. Если бы можно было открыть глаза! Он подумал об этом и вспомнил, что слеп, и вскрикнул, не сдержав ужас этого возвращения в темноту, прижав ладони к глазам. Магический вихрь тут же окружил его, убаюкивая и погружая в сон, смягчающий остроту отчаяния — плавно, так плавно, и образы падающих листьев, цветов и причудливых тканей запестрели перед внутренним взглядом, нашептывая: «Ты дома… ты среди друзей… ты дома… все хорошо…». Потом он видел все снова — но не как участник событий, а словно наблюдатель, со стороны, это было немного странно, но успокаивало, как запоздавшее объяснение. Всему на этом свете всегда есть объяснение, не так ли.

***

Проснуться второй раз было намного легче, хотя в первую минуту знакомые запахи, звуки дезориентировали его, и он смутно позвал: — А-Цин? — и тотчас на его руку легла чья-то холодная рука, а мягкий радостный голос неподалеку весело произнес: — Ты проснулся, Сяо Синчэнь! Та же ледяная рука помогла ему приподняться на ложе, а внешний мир обрушился волной приветственного многословия: — Здесь Лань Ванцзи, и я — Вэй Усянь, а держит тебя за руку твой старый друг Сун Лань. Он, к сожалению, не может говорить, но я сейчас нарисую пару талисманов, и ты сможешь его слышать. Сун Лань теперь очень крут, он почти как Призрачный Генерал, если ты помнишь, о ком я. Он, кстати, уже приготовил нам всем завтрак, так что мы можем пройти к столу, тем более, там гораздо теплей, позавтракать, и мы ответим на все твои вопросы, на все-все-все, но самое главное, ты жив и здоров, благодаря кое-каким заклинаниям, довольно сложным, но, шишу, ты же помнишь, что девиз Юньмэна совершать невозможное, не так ли? Попробуешь встать? Нет, сначала просто сядь, лучше все делать потихоньку, твое тело отвыкло от движения. — Я был болен? — спросил Сяо Синчэнь, уже зная, что это не совсем так. Совсем не так. — О, Сяо Синчэнь, покажи мне в этом мире абсолютно здоровых людей! — мгновенный отклик прозвучал с непредусмотренным воодушевлением. — Но лучше тебе самому все припомнить. Не думаю, что время сейчас играет значение, можно делать это не сразу. Этого, действительно, несмотря на смягчающий удар сон, не следовало делать сразу: едва он поднялся на ноги, калейдоскоп кадров, пронесшийся в голове, чуть не заставил его упасть. Время не имело значения? Нет, времени было в обрез. Пошатнувшись, он оперся на невидимую руку, поддержавшую его бережно, как пушинку. — Не нужно спешить, даочжан, — повторил Вэй Усянь: в его почти легкомысленной приподнятости были слышны заботливые, обеспокоенные нотки. — Спрашивай нас, мы расскажем все, что произошло. Но он узнавал ответ еще до того, как задать вопрос. «Где мы». — В городе И, но не намерены здесь задерживаться. Мы собираемся в Облачные Глубины и предлагаем тебе на первое время отправиться с нами. Вам. — Я ведь умер? — Твое тело было сохранено, ушла, скорее, твоя душа. Поэтому мы и смогли вернуть тебя. — Сколько прошло времени? — Сун Лань сказал, почти восемь лет. Он остановился, снова чувствуя головокружение, словно смотрел откуда-то с высоты. Ведь он и смотрел… так. Совсем недавно. Но проверить… — А-Цин… Вокруг черным шелком опустилось молчание. Потом Вэй Усянь кашлянул, угадав, что Сяо Синчэнь уже знает. — Мы сожалеем. Мы не успели… не смогли ее защитить. Дева А-Цин вчера погибла во время боя на улицах города. Значит, эти холодные вихри сражений в тумане ему действительно не приснились. Милосердная память все еще была фрагментарна, и у него не было уверенности, что он не путает сны с явью, галлюцинации посмертия с действительными событиями. — Сяо Синчэнь, у тебя кровь. — Это… надо будет потом сменить повязку. Наверное, я начал не с тех вопросов. Не с тех, которые подходят… к завтраку. — Любые вопросы правильны, даочжан. Ты вернулся из слишком дальней страны. И надеюсь, это последняя горькая весть о потере на сегодня. Мы… не успели тогда. Они старательно избегали упоминать зловещее имя, но Сяо Синчэнь тихо спросил сам: — Ее убил Сюэ Ян? — Да, — он чувствовал, как прохладный влажный хлопок стирает с лица кровь, но ощущение, что он летит в пропасть, не проходило. Только вчера. Это случилось только вчера. Еще вчера, если бы он был здесь, можно было бы все исправить… — Наверное, я не смогу сейчас есть, — пробормотал, он едва слышно извиняясь. Надо было задать еще один вопрос, но он не мог заставить себя это сделать. Пожалуй, для уверенности надо было взять в руки… Нет, не себя. — Шуанхуа? — спросил он. — О, тебе достаточно его призвать, — меч в серебряных ножнах мягко лег в его ладони, принося подобие горестного утешения. Прекрасное оружие было осквернено, его держали чудовищные руки, совершая им чудовищное, но его холодное сияние осталось прежним, не затронутое судьбой. В этом было что-то родственное ему самому, и он прерывисто выдохнул, смиряясь с тем, что нельзя изменить. Меч был символом крови и невинности, как будто они могли находится одновременно в одном и том же предмете — могли ли они жить в одном и том же существе, тут же вспыхнула в сознании мысль, и волна подступившего смертного ужаса превратилась почти в физическую тошноту. Нет, так никуда не годится. Он выпрямил спину и звонко задал вопрос: — Сюэ Ян тоже мертв? Все как-то примолкли, несколько смущенно, что могло удивить, если бы он был способен в эту минуту различать оттенки молчания. — Не совсем… то есть пока еще нет, — Вэй Усянь закатил глаза к потолку в ответ на выразительный взгляд своего благородного спутника, что пантомимно обозначало «ну а что я еще мог сделать? выкручивайся в другой раз сам и формулируй поизящней, раз такой умный». Сяо Синчэнь повернулся к ним обоим, глядя под повязкой на пляшущие золотые искры ци — и фактически им в лица. — Что значит «не совсем»? — спросил он на удивление нейтральным тоном, который на фоне его обычных доброжелательных интонаций Вэй Усяню показался учительски строгим. — И «пока еще»? — Это значит, что он сидит во дворе под навесом, но не волнуйся, он связан и обезоружен, да еще и ранен к тому же, в общем, мы просто не хотели упоминать о нем, потому что боялись тебя потревожить и все такое, но раз уж ты спросил, то вот. В принципе, грубо было бы решать его судьбу без тебя, шишу. Но если пожелаешь, мы заберем его в Гусу, ты даже его не увидишь. — Вэй Ин, — прервал поток красноречивых вероятностей Лань Ванцзи. Вчера они договорились поменьше упоминать о Сюэ Яне, чтобы от всех этих новостей о том, как яростно враг пытался его вернуть, дабы продолжить свои привычные злодейские развлечения, неокрепшему даочжану не сделалось бы совсем дурно. Но Сяо Синчэнь смотрел на них своей повязкой довольно спокойно, и кончики губ у него внезапно дрогнули. Он отвернулся, снова найдя ладонь Сун Ланя. — Наверное, я немного попил бы, — сказал он извиняющимся тоном. — Если вы не против, после завтрака расскажите мне, что происходило здесь за эти годы… и в последние дни. Но мне, конечно, совсем не хотелось бы вас сильно задерживать и отвлекать от ваших собственных планов. После чего Сун Лань стиснул его ладонь ободряюще и отчаянно, а Вэй Усянь стал уверять в эмоциональном многословии, что он ничуть их не отвлекает, и они, напротив, страшно рады помочь ему как другу и человеку, чье имя и героическое благородство вошло в легенды, и даже Лань Ванцзи промычал утвердительно "мгм", так уверенно подтверждая свое абсолютное расположение, на взгляд Сяо Синчэня, столь же абсолютно им не заслуживаемое, что ему действительно стало неловко. — Говорите всё, — твердо предупредил он их, когда они уселись вокруг так хорошо знакомого ему деревянного стола. — Самое худшее уже прозвучало, остальное я вполне в состоянии пережить. Мне важно знать правду. Я помню все, что предшествовало, и не собираюсь повторяться в ошибках, — он сжал рукоять Шуанхуа. — Бегство под влиянием эмоций — слабость, — легкая учтивая улыбка коснулась его губ. Как быстро он выучился лицемерию! Конечно, никому из его собеседников не стоило бы знать, как близко он пятью минутами ранее был к принятию аналогичного повторного решения… о бегстве. И они говорили, заполняя пробелы между фрагментами, виденными им сквозь сны. Вэй Усянь начертал руну на его руке и на лбу Сун Ланя — они просияли на коже и исчезли. «Я счастлив», — это было первое, что сказал его друг. — «Тебе не стоило прощать меня», — и Сяо Синчэнь успокаивающе сжал его руку. Надо же, раньше Сун Лань панически избегал прикосновений. Связано ли это было с его преображением в — Сяо Синчэнь даже мысленно не мог это произнести — мертвеца? Так или иначе, он был рядом на протяжении этих восьми лет. Мозаика складывалась в картину, в которой не было места недопониманию. Но тонуть в сожалениях о свершившемся, это путь тьмы. Он и так делал это… так долго. Так долго считал, что для него участь не-существования — это единственное достойное наказание за ненужность. Даже не за то, что он был мечом в направлявшей его чудовищной руке. Сюэ Ян сказал, что он виноват в том, что вообще спустился с горы — и он поверил в эту правду. Сюэ Ян, чья боль и гордость никогда никого не интересовали. Он не подумал ни о нем, ни об А-Цин, и ее смерть на его совести, как и все, которые произошли после его ухода в этом туманном ядовитом городе. Это знание, это понимание должно было бы сразу после возвращения убить его снова, душа должна была оказаться раздавлена этим еще вернее, чем в момент первого самоубийства. Но, похоже, он больше не был тем праведным учеником Баошань Саньжэни, для которого мир делился на черное и белое. Он позволил себе, пока длился рассказ о событиях, ему уже известных, воссоздать в памяти то, что сейчас виднелось в темном провале — полынь, океанская соль — горчайшего имени, черном и все еще обескровливающем, мороком смеха и безумия перечеркнувшего не только его судьбу. Образ, хранящийся под веками, как лестница в глубокий колодец, через все восемь лет мгновенно провел его в самый последний день, который теперь виделся так ярко, так запоздало объяснимо и ясно. И Сяо Синчэнь с нестерпимым сожалением видел, что именно он сам сделал в этот несчастный день. Было ли черное Сюэ Яном и только им? Сюэ Ян. Он так настаивал, гордый, всегда гордый, до чудовищности, до полнейшего отрицания боли и страха, до вечного смеха — чтобы он услышал его историю. И что он сумел сказать ему в ответ? Он повел себя как настоящий друг. Сто очков вперед бедному Сун Ланю. Выразил отвращение, обвинил и осудил. Так же, как делали все. Сюэ Ян не собирался рассказывать ему о том, что делал с ним. Он собирался это навсегда скрыть. Как глубоко надо было задеть его, чтобы он вывалил это ему в лицо, забыв даже про собственную улыбку? Как смешно он объяснял, что палец — его, а жизни — чужие! Сейчас Сяо Синчэнь понимал, что на самом деле Сюэ Ян хотел ему сказать. Ребенок, никогда не бывший ни для кого важным, человек, которому никто никогда не говорил, что он ценен сам по себе. Как еще он мог попросить о том, чтобы его выбрали, любили, признавали кем-то, кто имеет значение? Он доказывал это — для самого себя, доказывал ужасными, зверскими способами. «Я лучше, чем они, скажи, что я лучше, что я значу для тебя больше, чем все посторонние, все чужие, весь мир». У него этого никогда не было. У Сяо Синчэня была гора, любимая учительница, относившаяся к нему, как к своей родной крови, друзья, был Сун Лань, к нему сразу прибилась А-Цин, у него были его правильные, непогрешимые мечты, всеобщее уважение, ему никогда не приходилось, кроме того страшного дня, двух страшных дней, сомневаться в том, что он вообще уместен на этом свете. Вот Сюэ Ян и показал ему, каково это. Как это больно, когда тебя не ждут. Когда все, что ты можешь — сделать только хуже. Когда ты отвратителен, когда всем лучше без тебя. Сюэ Ян не собирался его убивать. Если бы Цзычэнь не появился в городе И, их история пошла бы по другому пути. Это была вовсе не месть — всего лишь инстинктивная, безумная, безудержная попытка поделиться болью. Возможно, это с самого начала была именно эта попытка, весь этот мстительный замысел задуман с единственной целью — показать, как выглядит мир с той, не предусмотренной, не одобренной, никогда бы не признанной, как Сюэ Ян имел все основания предполагать, Сяо Синчэнем стороны. Хотя бы перед тем, как все закончится, все-таки показать. Без маски, без этой способной вынести все на свете улыбки. Вся тяжесть этого дикого одиночества открылась Сяо Синчэню, стоило коснуться заветной двери в памяти, и рассказ Вэй Усяня и Лань Ванцзи только подтвердил уже понятое. — Что ж, — он чуть-чуть улыбнулся. — Жизнь в мешочке цянькунь была… куда проще. Я должен поблагодарить вас, понимая, что сделанное вами — неокупимый подарок. Про себя он подумал — если так пойдет дальше, друг Сюэ Яна, Ляньфан-цзунь, скоро сможет мной гордиться. — Истоки зла тянутся издалека. Если бы я не поторопился с необдуманным бегством от отчаяния… не позволил себе бездумно ему поддаться, — он замолчал, тяжело вздохнув. — А-Цин и многие здесь, в городе И, остались бы живы. Не думаю, что я заслужил вашу щедрость, Старейшина Илина. «Не бери его преступления на себя!» — Сун Лань, кажется, выплюнул эту фразу, резко расчертив бумагу иероглифами и бросив ее на стол, чтобы его возмущение увидели все. Сяо Синчэнь слегка нахмурился, подбирая правильные слова. — Старейшина Илина и уважаемый Ханьгуан-цзюнь, вы считаете, что за настойчивыми попытками Сюэ Яна вернуть… вернуть меня обратно, стоит намерение продолжить мне мстить? От такого прямого вопроса все как-то замолчали. Даже Сун Лань, ударивший кулаком в стол сбоку от накопившегося гнева, не потянулся к кисти, чтобы написать «да». — Он выглядит слишком безумным, чтобы можно было понять, что у него за план относительно вас, даочжан Сяо, — выдал необычайно многословную тираду Лань Ванцзи. — Но он все еще опасен, это не подлежит сомнению. Сяо Синчэнь против воли вспыхнул, противостоя собственному раздражению. Восемь лет рядом с двумя трупами, вдобавок не расставаясь с мешочком цянькунь с чужой душой, тут будешь выглядеть безумно. И зачем Сюэ Яну план, когда это чудовищное создание всегда было мастером импровизаций? Сяо Синчэнь как никогда жалел, что не может увидеть их глаз и лиц, устремленных сейчас, без сомнения, на него с вопросительным выражением. — Кажется, все мы, собравшиеся здесь, довольно опасны, — он скорее усмехнулся, чем улыбнулся, произнося эту нехитрую истину, и в этой невеселой усмешке, как и в его словах, вдруг проглянуло что-то отчаянное и вместе с тем совершенно не свойственное тому Сяо Синчэню, которого когда-то знал Цзычэнь. В наступившей тишине Сун Лань молча вынул из ножен Фусюэ и положил обнаженный клинок перед собой. — Нет, — сказал Сяо Синчэнь. В этом коротком «нет» прозвучало что-то от того, как встретило бы удар лезвие Шуанхуа. Холодный, краткий металлический звук с привкусом льда и снега. Наверное, все смотрели на него. Наверное, что-то пытались прочесть по его лицу. Угадать причину. Наверное, ждали, что он что-то объяснит. Не хочет позволить случиться еще одной смерти? Желает сам осуществить расплату? Сяо Синчэнь почувствовал, что молчание сгустилось в какую-то почти имеющую вес субстанцию. Он обернулся к Сун Ланю. — Вспомни, что Баошань Саньжэнь и твои наставники говорили о мести. Это было довольно грязной подножкой — напомнить в эту минуту Цзычэню об их юношеских идеалах, предстать милосердным рыцарем, следующим высокому пути самосовершенствования, недостижимому для обычных смертных... и, да свидетельствуют небожители, это было так вежливо и деликатно в сравнении с тем, что ему хотелось сказать! При мысли о том, что бы подумал мир о добродетельном-пресовершенном «ласковом ветерке яркой луне», накричавшем на собственных спасителей, Сяо Синчэню сделалось смешно. И чуть-чуть легче, как это ни странно. Но он не смел рисковать: доходчивое воспитательное объяснение требовало исчезающего на глазах — горькая ирония! — времени, к тому же, недоверие к его вменяемости несло угрозу создать шквал, который убил бы Сюэ Яна вернее любой сомнительной дипломатии. Пришлось просто выпрямиться, храня неодолимое спокойствие и игнорируя пропитанный озадаченностью воздух. Наверное, что-то такое все же на его лице отразилось, потому что Вэй Усянь сказал как-то торопясь: — Ну, мы же договорились, что судьбу Сюэ Яна будет решать даочжан Сяо Синчэнь, ты тут полностью в своем праве. Никому этот мерзавец не причинил столько зла, сколько тебе. Хочешь, забирай его, пытай, убивай, отдавай на суд, казни линчи, води на веревочке, он нам не нужен, правда, Лань Чжань? Но лично я бы его хорошенько… ну, да, молчу, молчу. Он уже хорошенько, тут ты пожалуй прав. Лань Ванцзи задумчиво наклонил голову, видя, что Сяо Синчэнь на этот раз не собирается возражать услышанному. — Даочжан Сяо, мы все восхищены твоим благородством. Отказаться от мести, когда она справедлива — необычайная добродетель. Но не будет ли тяжела такая ответственность? В Гусу Лань достаточно надежных темниц, и это предохранит от появления новых жертв этого человека. Сяо Синчэнь молчал. Он знал, что следующим в череде этого обмена благородными учтивостями должно быть уверение, что в случае… в случае осложнений Сюэ Ян умрет по его приказу, если не от его руки, или будет им же доставлен в вышеозначенные темницы. Но как раз этой благородной фразы, могущей сработать как ловушка в присутствие Цзычэня, несомненно, отлично бы ее запомнившего, ему хотелось во что бы то ни стало избежать. К тому же, витиеватая ложь претила — ни Вэй Усянь, ни Лань Ванцзи ее не заслуживали. — Я готов взять на себя ответственность, — наконец сказал он просто. — И разделить последствия, в случае неудачного развития событий. Через талисман донесся возглас абсолютного протеста, и ему пришлось успокаивающе дотронуться до с силой сжавших рукоять Фусюэ пальцев. — Хорошо, — после некоторой исполненной неясного значения паузы сказал Ханьгуан-цзюнь так серьезно, что все сразу почувствовали: под ситуацией подведен официально закрепленный итог. Впрочем, если бы в его голосе и оказалась спрятана улыбка, она, насколько припоминал Сяо Синчэнь второго нефрита клана Лань, никогда не отразилась бы на его лице. — Значит ли это, что наша помощь более не требуется? — Ээ, Лань Чжань, Лань Чжань, мы что же, просто уйдем отсюда прямо сейчас, оставив Сяо Синчэня?.. — …рядом с надежным другом, — закончил за него Лань Ванцзи. — Вспомни, как безопасно чувствовал ты себя с войском, состоящим из одного-единственного Вэнь Нина. — Мне жаль отпускать вас, — искренне вырвалось у Сяо Синчэня, хотя у него все внутренности выжигало при мысли, что где-то там сейчас Сюэ Ян, раненый и полуобезумевший, ждет, с каким лицом он к нему выйдет, наверняка предполагая самое худшее. — Если бы это было иначе, мы были бы страшно огорчены, да, Лань Чжань? — сказал Вэй Усянь. — Но, полагаю, наша встреча еще не последняя. Кроме того, конечно, мы уйдем не просто так. Мы оставляем вам несколько талисманов перемещения. Они полностью заряжены и требуют минимального количества ци при переходе. Сяо Синчэнь, помни, что в Облачных Глубинах ты всегда будешь в полной безопасности, что бы ни случилось. И видеть вас просто в качестве гостей там всегда будут рады. Вэй Усянь подпихнул локтем своего торжественного спутника. — Нас ждут эти зеленые птенчики, хм. И голова Не Минцзюэ, кстати. Как думаешь, Лань Чжань, как скоро к ней приложится и голова Цзинь Гуанъяо? — Не торопись с такими шутками, Вэй Ин. Сяо Синчэнь почувствовал шорох тканей, сопровождавший их поклоны, и тоже поклонился, прощаясь. — У нас тоже такой есть, — Вэй Усянь помахал в воздухе талисманом. — Это так ошеломляет зрителей, если использовать на ярмарочном шоу! Прости, Лань Чжань. Даочжан, смотри, это — тебе, еще одна чудесная вещица. Если ты перевернешь камень в этом браслете, мы поймем, что тебе нужна помощь. До встречи, и привет улыбающемуся паршивцу! Да, иду, иду, все, готов… — До встречи, даочжан Сун Цзычэнь, даочжан Сяо Синчэнь. И они исчезли.