особая романтика

В их отношениях? Романти…Что?.. Серёжа эту самую, излизанную во всех местах, такую возвышенную и желанную, обсуждённую всеми и везде, кажется, в лицо никогда не видел. У них с Ваней что-то на своём языке. Без словарей и алфавитов, без букв и слогов — набор нечленораздельностей, понятный только для них двоих. Знакомство в полутени у очкового туалета, когда из дома гремит басс-бустед «Ева, я любила тебя», считается романтичным? А случайная дрочка на заднем сидении чужой машины? Ваня блюет прямо на землю, еле держась на трясущихся коленках, и вытирает заплаканное лицо колючим весенним снегом. Воняет выгребной ямой, и от этого только сильнее горло сводит. Если к унитазу получится протиснуться, Ваня клянётся себе, что утопится. Нырнёт в тёмную вонючую дыру, куда боялся провалиться в детстве, и захлебнётся чужим говном. С кайфом. Тёплый мальчишка, которого впервые так сильно напоили, ещё и палёнкой, выблёвывает смешанный с остатками обеда чей-то самогон. Серёжа его, конечно, жалеет, но ссать хочется больше. И себя жальче. Ему тоже не очень хорошо. — Жизнь — череда чёрных полос, — весело успокаивает Пешков, придерживая заваливающееся тело за плечо. Пацан что-то бурчит и пачкает его ботинок слюной и желчью. — Ты только не усни тут. Тот не засыпает, скорее отрубается. Серёжа тащит его по снегу в порыве диковинного волнения — вообще-то должно быть плевать на этого чувака, лишь бы прямо на глазах не умер. Но он почему-то отряхивает его промокшие треники от снега и обливает замерзшее лицо чуть тёплой водой из старого безобразного умывальника. Паренёк кашляет, Серёже кажется, что в себя немного приходит. — Живой? — спрашивает, получая в ответ еле заметный кивок. — Ты тут с друзьями? Он что-то бурчит, хватаясь холодной рукой за Серёжину шею. Хуй пойми, с кем-то он тут или нет, но раз в таком отвратительном состоянии один — вряд ли с кем-то хорошим. Вот у Серёжи, вообще-то, здесь куча друзей. Никакой необходимости тусить с обблёванным придурком, который не может ни слова связать. Только он всё равно зачем-то заносит его в дом, позволяя уткнуться холодным носом в плечо, и роняет на широкую кровать, оживляя запах старой сосновой смолы и пыли. — …Позвонить, — обречённо шепчет парень, закапываясь в старый плед с головой. Серёжа пытается снять с него испачканную, провонявшую болезненностью толстовку, скрипя зубами. Нет, он не будет злиться на пьяного коматозного пацана, который себе же мешает помогать. Обещает только, что чуть позже выпишет ему счёт за все телодвижения. По двести рублей за каждый метр по улице с грузом в виде шатающегося тела, по триста за каждую из десяти хлипких ступеней, на которых Серёжа трижды чуть не ебнулся вместе со своей поклажей. И пятьсот рублей как комиссионное вознаграждение за худшее в своей жизни раздевание красивого мальчика. Он уверен, это его новая психологическая травма. — Ма-аме нужно… Пешков кидает на красное испуганное лицо охуевший взгляд. Ему сколько, тринадцать? И что, мамочка сюда приедет и заберёт его домой? Отругает, что напился? Может, он несовершеннолетний вообще? А Серёжа себе сейчас на статью зарабатывает. Он всё же снимает с него развязанные кроссовки, откидывая их в угол. Тот мычит болезненно, словно его лишили чего-то важного. — Сами разберёмся, — говорит, прочёсывая замерзшими пальцами влажные карамельные волосы. Тот залипает, бессмысленно разглядывая ладонь, нависшую над его лицом. Серёже кажется, что он на зверёныша похож, который размышляет — кинуться ли с когтями на человечинку, что решила его погладить, или нет. — Ты же не маленький. — Мама волноваться будет, — бурчит, неуклюже стаскивая одной ногой носок со второй. Пешков смотрит, как в свете одной слабой пыльной лампы мелькают мурашки по чужой обнажённой коже. — Она ж… м-мм, говорила… — Не тошнит? — вздыхает Серёжа, укладывая ладонь на горячий бок. Парень под пальцами мелко трясётся. — Холодно? — …Убьёт меня, если так… — он икает, прикрывая глаза. — Если меня увидит с-час. — Да хватит про мамку свою… Пешков уходит на десять минут, стараясь отыскать среди цветастых поллитровок пива и вёдер с намешанным пуншем простую воду. Сиротливая пластиковая бутылка БонАквы в гостиной не вызывает доверия, но оказывается единственным доступным вариантом. Серёжа со смешком думает, что хуже уже точно не будет — на этот раз можно, по крайней мере, свесить блюющего парня из окна. Да и пачкать блевотиной ему уже нечего — все вещи и так засранные. — Давай, пей, — он подставляет горлышко бутылки к бордовым губам, другой рукой придерживая парня за затылок, помогая ему сесть. Тот покладисто прислоняется к Серёжиному плечу, позволяя позаботиться о себе. Жадно глотает, игнорируя стекающую изо рта по шее струйку воды. Опускается на Пешкова всем весом, расслабляясь. Но всё ещё дрожит. — Как тебя зовут-то хоть? — спрашивает Серёжа, поправляя под лохматой головой подушку. Он укрывает замёрзшего парня обшарпанным пледом, подталкивая края под плечи, чтобы сохранить утлое тепло. — Иван. — Поэтому и дурак такой, — хмыкает, осматривая несчастное лицо. — А пил столько зачем? Слышал, нельзя стаканы принимать из чужих рук, если ты не ебешь, что это? Ваня не отвечает, утыкаясь бессмысленным сонным взглядом в потолок. Серёжа догадывается, что закрыть глаза для него не вариант — вертолёты начинают свой весёлый полёт под веками, вызывая головокружение. Дефолт. Остаётся только соболезновать. Казалось бы, стоит уже уйти, бросив желудок и печень пацанчика работать в штатном режиме, но Серёжа почему-то ломается — побледневшее лицо со слегка обмороженными щеками выглядит побитым и усталым, вызывая жалость. На одной чаше весов оказывается куча возможного алкоголя и слэм под громкую музыку на первом этаже чужой дачи, на второй — человек, нуждающийся в помощи. Красивый человек, нуждающийся в помощи. Человек, у которого можно чуть позже и номерок попросить. Конечно, в знак благодарности. Он ищет причины остаться. А вдруг увидит кто, что парень в отрубе, и пойдёт насильничать? Мальчик красивый, явно нарасхват у всяких придурков. Да и вообще, мало ли что можно сделать с мутно-соображающим чуваком на отходняках. А если здесь Серёжа, охраняющий от глупостей, то риски нулевые. — Да я уже почти… — Ваня печально вздыхает, поворачивая голову к Пешкову и осматривая его чуть замыленными глазами. — О-отошёл… — Вижу, — смеётся Серёжа. Он не сдерживает разгорающегося внутри порыва, тянется рукой к чужим растрёпанным волосам, аккуратно вплетая в них пальцы. Парень не сопротивляется, лежит, глубоко вдыхая. Серёже хочется пива. Снизу слышно, как трясутся стены от громкости на колонках. Слышно, как пьяно смеются люди. Он вздыхает, осматривая торчащую из-под пледа тонкую руку. Под тонкой бледной кожей виднеются выступающие вены — изящно. — Поздно уже? — растерянно спрашивает Ваня, разрывая неловкую усталую тишину. Серёжа сказал бы, что сейчас время только для Инстасамки и рассыпанных чипсов, без настоящего рейва под старые песни Элджея и без пьяных крепких объятий с незнакомцами. Он сам ближе к двум часам уже надранный обычно, танцует с кем-то или зажимает кого-то красивого в углу. А теперь вот сидит наверху, практически в одиночестве. — Да, уже пора баиньки, — хмыкает. — Сказку на ночь почитать? Ваня усмехается лениво, словно витает где-то далеко. Глаза почти закрытые. Серёжа пользуется прозрачным шансом погладить острое плечо, торчащее из-под одеяла. Оно холодное, но красивое. Особенно, учитывая мягкость бледной кожи. Хочется пролезть чуть ниже, задержавшись на груди. Парень медленно открывает глаза, переводя взгляд. Серёжа себя останавливает, не желая лезть к человеку не в состоянии. Мерзко от мысли отсутствия согласия. — Зачем пить водку? Она же невкусная… — Вкусная, если смешать с колой, — уверяет Серёжа, вспоминая на языке сладковатую едкость. Парень закрывает глаза, потягиваясь. — Или с соком. — Жжёт то-олько. Как батя пил, интересно..? Пешков молча разглядывает умиротворённое лицо без намёка на печаль. Выпивающий отец — база, да? — А ты… мы знакомы? — неуверенно спрашивает Ваня. — Серёжа. Парень почему-то хихикает. Господи, хихикает, как шестиклассница, узнавшая имя красивого мальчика-выпускника. Дверь распахивается, внося в комнату запах табака и чужой громкий разговор. Пешков тут же одёргивает руку. — О, Серёжа! — радуется Кореш, пьяно обнимая его за плечи. За ним на кровати и на полу рассаживаются знакомые по другим впискам ребята. Кивают головами в знак приветствия и коротко жмут ладонь. — О-у-у, мы чему-то помешали? Пешков не отвечает, кидает быстрый взгляд на своего компаньона на отходняках, перехватывая потемневшую от волнения зелень. На озадаченном лице тень испуга. Оставлять парня тут, в толпе пьяных ребят, не хочется. Пусть знакомые, но недостаточно, чтобы мешать их укромному странному диалогу. Серёжа закусывает губу, задумываясь. — Лёх, ты на тачке? Тот даже не поворачивается, слушает дальше какую-то темноволосую девчонку, рассказывающую про заваленную сессию, и вытаскивает из кармана джинсов ключ с брелоком. Серёжа удивлён, что не удосуживается хотя бы хитрого взгляда или «только не запачкай салон спермой, бро». Но Кореш, кажется, отвлечён разговором, поэтому Пешков хмыкает и подбирается к застывшему Ване, помогая подняться на ноги. Тот немного покачивается, но не падает и, слава богу, не блюёт. — Мы уходим? — спрашивает, наивными глазами смотря. Серёжа кивает и скидывает с себя толстовку, за неимением лучшего варианта — чужой худак валяется грязной перегарной кучей где-то в углу. В одной футболке, оказывается, даже в доме прохладно. — Куда? Пешков закатывает глаза, криво напяливая на него свою вещь. Тот послушно поднимает руки, влезая в рукава, и натягивает капюшон на голову. Ёжится, словно привыкая к новой одежде. — Х-рошо, что мы ушли! — улыбается устало. — Я не люблю, когда много всех. Людей всяких. Они спускаются вниз, задерживаясь на лестнице, потому что Ваня в развязанных кроссовках опасается каждой ступеньки, и долго ищут свои куртки в прихожей. — Вот эта — твоя? — участливо предлагает парень, поднимая с пола чью-то красную джинсовку. — Погнали так, — вздыхает Серёжа, понимая, что найти хотя бы свою верхнюю одежду под завалами чужой — невозможно, что уж говорить о куртке Вани, только приходящего в себя. Они вместе высматривают нужную машину. Серёжа сомневается, что паренёк помнит номер, который он ему назвал, но всё же благодарен за помощь. К тому же, Ваня, наклоняющийся, чтобы взглянуть поближе на знаки очередной недорогой иномарки, ненароком даёт возможность полюбоваться своей задницей, вполне неплохой. Серёжа борется с желанием положить на неё руку, всего на пару секунд. — Залезай, — мягко командует, когда искомая Киа находится и приветливо пищит, отзываясь на нажатие кнопки. Ваня почему-то садится на заднее, подальше от печки, и сразу же сжимается, закрывая за собой дверцу. — П-здец, как тут холодно, — тихо жалуется, кутаясь в чужую толстовку сильнее. Пар из его рта наглядно доказывает, что садиться полуодетым в только что заведённую, не отогретую машину — плохое решение. Серёжа слышит, как у него зубы стучат. Пристраивается рядом, подвигаясь к середине, и обнимает себя руками, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Он слишком трезвый, чтобы не мёрзнуть. — Сейчас, пять минут, — обещает Пешков, прислушиваясь к тихо гудящему двигателю. Ваня нерешительно кладёт голову на его плечо, протискивая руку между холодной кожей сидения и Серёжиной спиной. Пешков пристально смотрит на ладонь, зацепившуюся на его талии, никак это не комментируя. Длинные пальцы там, как на своём месте, думает. И смотрятся вполне хорошо. Бессмертных громко ровно дышит, будто ничего такого не происходит. — Мхм. Серёжа в ответ тянется, растирая свободной рукой напряжённое плечо. Толстовка елозит туда-сюда, секундами открывая тонкую шею и острую ключицу. Он старается отвести взгляд, словно ему открывающийся вид не нравится, но Ваня ловит его быстрее. Слышно, как у него дыхание замирает. Поймали. Серёжа закусывает губу. Во всё ещё прохладной машине ему становится внезапно горячо. Когда атмосфера успела так поменяться? Величайшим желанием в моменте становится прижаться поближе и пройтись руками по подтянутому животу, вызывая мурашки. Он уже видел сегодня его обнаженную грудь, но на этот раз хочется провести языком мокрую дорожку между сосками, ожидая, пока они затвердеют. — Можно? — спрашивает Пешков, сам от себя не ожидая. Парень смотрит растерянно, чуть заалев под тусклым светом лампы, но не отвечает. Только губы приоткрывает, словно пытается найти слова. Серёжа и не дожидается ответа, не нуждается в нём — медленно ведёт рукой выше, забираясь под ворот толстовки. Внимательно наблюдает за реакцией, не желая облажаться, и чуть улыбается, когда от прикосновения к шее Ваня вздрагивает. — Что ты делаешь? — словно ему не понятно, чего Серёжа добивается. — Помогаю тебе согреться, — он нервно посмеивается. Парень сдавленно выдыхает. Пешков умоляет вселенную, чтобы Ваню больше не тошнило — очень хочется его поцеловать, вжав посильнее в сидение. Он всё же поднимает глаза, встречаясь с дотошным взглядом из-под чёлки. Кажется, стоит сейчас хоть немного поторопиться, перейдя невидимую грань, и тот тут же выскочит из машины, забьётся о стекло или пнёт ненароком, отталкивая от себя. Снова зверька дикого напоминает. Поэтому Серёжа сдерживается, коченеющими пальцами цепляясь за шкварник, и мягко подтягивает Ваню ближе к себе. Тот не сопротивляется, покорно следуя движению. — Не останавливайся, — тараторит, широко открытыми глазами бегая по Серёжиному лицу. Он улыбается в ответ. — Не буду, — обещает. Ваня сам тянется, скользя холодными ладонями по тонкой ткани футболки на боках. Пешков не сдерживает стона, когда тот проходится по спине и робко надавливает на позвоночник пальцами. Парень словно ухватывается за этот тихий звук, пытливо высматривая что-то новое в мимике. Серёжа ведёт рукой выше, забираясь на горячую щёку, и подвигается ближе, не обращая внимания на твёрдую поверхность сидения. Нахально мажет языком по чужим сухим губам. Оторопелый взгляд Вани почти мгновенно сменяется зажмуренными до искорок веками. Он задушенно что-то мямлит, замирая. — Я могу поцеловать? — Серёжа ни за что не признается, что спрашивает только из желания подразнить — просящее выражение лица и сбитое дыхание и так выдаёт Ваню с потрохами. — Да-да. П-жалуйста. И он целует. У парня невообразимо горячий рот и дрожащие пальцы, поднимающиеся к Серёжиным плечам. Словно в попытке ухватиться за что-то, чтобы не упасть. От этого голову кружит. Он чувствует, как Ваня сжимает ткань футболки до треска, как елозит по сидению. Пешков ловит губами его громкий выдох, цепляясь за желание вырвать из этого блядски-чудесного рта побольше приглушённых стонов. — Тебе нравится так? — слышно, как в чужом голосе дребезжит возбуждение. Серёжа смотрит восхищенно в горящие полубредом глаза. Это выглядит так, будто остатки алкоголя, которые он мог в себя влить, оставшись на вечеринке, теперь совершенно не важны. Будто любой из тех, с кем он мог оказаться в спальне, не сравнится с этим смущающимся мальчиком в его руках. — Мне нравится, как ты стонешь, — шепчет. Ваня отзывается новым тихим стоном, внимательно наблюдая за реакцией. Серёжа аккуратно дёргает его за бёдра, тянет на себя. Тот тушуется: — Что? — Сядь на меня. Ваня бьётся затылком о днище крыши, неуклюже забираясь на Серёжины колени. Рост не позволяет устроиться удобно, так что приходится согнуться, прижавшись носом к чужому. Он случайно проезжается по паху, слыша у самого уха сдавленный стон. Бессмертных ощутимо трясёт от желания — трогать, дёргать, самому подставляться под горячие шершавые ладони. Хочется до боли, он сам не понимает, чего. — Твои штаны немного мешают, — фыркает Серёжа. — Т-тогда сними их. В болотных глазах отчаянная смелость и капелька страха. Пешков пытается успокоить, проходится под своей же толстовкой пальцами по животу, тёплому, с мелкими волосками под пупком. Ваня кажется подростком, слегка угловатым, но уже познавшим, как к себе относиться, как себя предоставлять и, о да, как правильно стонать в ответ на приставания. Тот закидывает голову назад, кусая нижнюю губу. Лоб упирается в обшивку. — Ты так выглядишь, пиздец… — Как же? — на выдохе спрашивает парень. Серёже кажется, что нужно сказать что-то особенное. Что-то романтичное, но не приторное, не притворное. Что-то, что помогло бы расслабить слегка нервное тело. — Как тот, у кого хочется провести весь день между ног. Романтично не выходит, но Ваня всё равно лезет целоваться, снова чудесным образом надавливая на вставший член, скрытый за слоями ткани. Пешков чувствует на чужих губах привкус благодарности. Значит, комплимент всё же засчитан. Он медленно подлезает ладонью под резинку спортивок, чувствуя под собой возбуждённую дрожь — взволнованную слегка. Стоит едва коснуться головки члена, торчащей из-под белья, как Ваня стонет, громче гораздо, чем до этого. Голова резко опускается к Серёжиному плечу. — Скажи, если нужно нежнее, — предупреждает Пешков, обхватывая чуть сильнее и делая пробное движение туда-сюда. Ваня в ответ кусает за ключицу, словно пытаясь заглушить звуки, рвущиеся изо рта. — Нет, вот так… — шепчет, руками спускаясь по груди к пупку. Его дёрганные движения лишь подначивают продолжать. Серёжа думает, что хотел бы увидеть слёзы удовольствия, скопившиеся в уголках его глаз. — М-м. Ваня торопится куда-то, находит на ощупь ремень на джинсах, пытаясь как можно быстрее расстегнуть. Пальцы не подчиняются, чересчур дрожа, но всё же справляются с простейшей задачей, наконец высвобождая вставший член из-под давящей ткани. Серёжа шипит, когда он неуверенно обхватывает, надрачивая в ответ. Ваня вдруг прислушивается к тишине вокруг, прерывающейся только их копошениями. В прогретой машине их сбитые дыхания звучат, как самая сексуальная мелодия. Они иногда сталкиваются руками, мешая друг другу. Ваня то лезет за очередным поцелуем, то утыкается Серёже куда-то в шею, изнывая от ладони, мерно двигающейся, вызывающей желание стонать громко и безостановочно. Сердце стучит так быстро, что кажется, скоро вовсе остановится, выдохшись. Пиздец, как хорошо. — Не останавливайся, — снова скулит Ваня, бёдра которого трясутся, стоит Пешкову ускориться, трогая чуть грубее, настойчивее. — Ты такой красивый, малышка, — тянет Серёжа. Парень невольно придвигается вперёд, поближе к его животу, потираясь задницей. — Так хочу, чтобы ты кончил для меня. Ваня чувствует, как разум улетает куда-то далеко, теряясь за пятнами перед глазами от подступающего оргазма и каши в голове, вызванной заботой и грязными словечками. Он никогда не думал, что такое будет его заводить. Что, с тихим «Серёжа» на губах, он кончит в чьей-то чужой машине от охуенной руки на своём члене. От руки человека, которого он впервые увидел только сегодня. Пешков небрежно вытирает Ванину сперму о его штанину, и так запачканную. Ваня падает назад, сжимая бёдрами чужие ноги, снова ударяясь головой. Ойкает. В голове всё кружится от ощущений. Серёжа, оставшийся без внимания, закатывает глаза и с ухмылкой смотрит на разомлевшего паренька, выглядящего вымотанным и довольным. Он может простить ему отвлечение, надрачивая на умиротворённое красивое лицо с поднятыми, словно в удивлении, бровями. Хватает пары минут, чтобы кончить, излившись на свой живот. Ваня всё так же откисает, опираясь на переднее сидение, тяжело дыша. — Так, ты тут с кем-то? — спрашивает Пешков, отдышавшись. Парень раскрывает глаза, заторможено уставившись на добрую ухмылку. — Э-э, с тобой..? — Тогда, я думаю, тебя не затруднит дать мне свой номерок? И нет, Ваня не трахается на первом свидании, он приличный. Лишь после второго осмеливается прийти к Серёже домой, уснув на третьей серии какого-то сериала. А после пятой встречи смущённо позволяет себе отсосать, цепляясь за мягкие тёмные волосы на чужом затылке. Потому что, с романтикой у них может и не очень, но вот с пониманием желаний друг друга — вполне неплохо. К тому же, Серёжа оказывается хорошим собеседником — самое то после секса.