falsum affectum

Когда время исподволь перетекает за полночь, а круглая луна и мириады синих звёзд отражаются на поверхности безбурного моря, мир вокруг словно преображается, становясь чарующим и таинственным. Юнги втягивает холодный морской запах полной грудью, заполняя лёгкие особым ароматом. Дневная жара рассеивается с наступлением темноты, уходя на покой до самого рассвета. Исконный лёгкий бриз треплет волнистые вихры и приятно дотрагивается оголённых участков кожи, тотчас отправляя по телу целый табун мурашек. – Становится довольно прохладно, – замечает Мин, вскрывая очередную жестяную банку пива и протягивая её младшему. Он опирается одной рукой об ограду по краю лестницы, ведущей в однокомнатный уютный домик, расположенный неподалёку от берега. Сегодняшний день выдался насыщенным и запоминающимся: продолжительные прогулки по пляжу; минуты абсолютного расслабления, проведённые на гамаках, что были натянуты между пальмами; сытный ужин в одном из экзотических ресторанов на окрестностях острова и плескания в лазурной воде. И всё это в компании говорливого двадцатилетнего парнишки, чья улыбка отчего-то блистала ярче солнца и практически ослепляла. Либо уже успела ослепить окончательно. Юнги ни в чём не уверен. Даже сейчас, находясь подле юноши, который вроде бы ему нравится, он продолжает ощущать неправильность происходящего. – Пару глотков этого волшебного напитка, – начинает Чимин, вздёргивая банку в руках вверх, – и тебе сразу же станет теплее. – Это тепло фантомное, глупый ребёнок, – фыркает Мин, наблюдая за тем, как брюнет тянется к своему рюкзаку, после что-то усердно в нём выискивая. – Кровь разжижается, сосуды расширяются и наша плоть начинает стремительно остывать. – Пусть так... Тебе не кажется, что всякое тепло лучше ознобы? – интересуется Пак, наконец-то цепляясь пальцами за рубашку в клетку и накидывая её на чужие хрупкие плечи. – Вряд ли мы говорим об одном и том же, – бросает Юнги, едва алея щеками от подобного жеста внимания. Он не поддаётся нежности мгновения, оставаясь несокрушимо смирным, однако его сердцебиение значительно учащается, забывая про размеренный ритм. И это чересчур рискованно, поскольку Юнги в чувствах не нуждается. Особенно во временных. Особенно к Пак Чимину. – Почему именно Мексика? – внезапно спрашивает Пак, облокотившись спиной об перила и подбираясь так тесно, чтобы можно было смело осязать плечи друг друга. – Друзья заставили, – отвечает он, чуточку напрягаясь от пустякового физического контакта. Реакция собственного тела страшит, оттого Мин торопится увеличить расстояние, дабы случайно не выдать своего смятения. – Заявили, что отдых в этой стране спасёт меня от творческого кризиса. Я отпирался, но в итоге решил согласиться. – Творческий спад, значит, – улавливает Чимин и касается обветренными губами горлышка, делая глоток светлого пива. – Где ты работаешь, хён? – В сфере коммуникационного дизайна. Ты ещё совсем зелёный. Какую специальность выбрал? Юнги интересуется этим не из вежливости и отнюдь не с целью задать ответный вопрос по всем правилам этики, ему взаправду любопытно. Он хочет узнать эту невежду получше. Понять, что скрывается за пленой напускной беззаботности и миролюбивости. Мин не считает эмоции младшего поддельными и вовсе не видит в нём излишнее притворство, однако возникает отчётливое впечатление того, что он не откровенен во всем объеме. – Я, на минуточку, студент третьего курса факультета экологии человека, – без энтузиазма роняет Пак, кривя уголки живописных уст в не весёлой улыбке. – Не помню момент, когда подал документы на поступление. Всё происходило как в тумане. Я лишь хотел поскорее свалить из родительского дома. Чимин непроизвольно начинает говорить всё, что приходит на его несколько одурманенный ум. Он машинально сболтнул то, что обязано было сидеть на низе его существа и ни при каких обстоятельствах не показываться людям. Слова так и лезут из горла почему-то конкретно рядом с Юнги. Но это допускать категорически запрещено. Теперь надобно вымыть рот с мылом. Дважды. – По-видимому ты не в восторге от своих предков, – подмечает он и переводит взор на младшего. Перед зеницами картина остаётся былой: всё тот же небесный свод цвета индиго, виднеющийся в очах напротив. И либо у Юнги галлюцинации ввиду выпитого алкоголя, либо окончательное помутнение рассудка под действием чужой красоты. Впрочем, одно другому не мешает. – Я от своих тоже. – Они заставляли тебя сидеть дома и учить уроки, пока твои сверстники беспечно наслаждались детством? Или хлестали из-за любой незначительной оплошности? – Нет, – отрицательно качает головой, неожиданно обнаруживая, что жизнь его собеседника также не была шибко сладкой. – Перевели в католическую школу, так как считали меня геем. Тем не менее у меня получилось убедить их в обратном и вернуться в государственную школу. – А себя ты так и не смог убедить? . – Они не примут меня. – Главное, чтобы ты себя принял. Остальное не имеет значения, – молвит Чимин, поджимает губы и принимается нервно сминать в руках ткань футболки, подпуская к себе чересчур много дурных мыслей. Он не в состоянии до конца понять переживания старшего, потому что родители отнеслись к его предпочтениям спокойно: без истерик, дебошей и безуспешных поползновений что-то в нём переменить. Паку порой думается, что те всегда знали правду. Знали и безмолвствовали, наверняка ожидая от сына признания. Возможно это делает его родителей чуточку лучше. Между ними виснет тишина, которая по ощущениям тянется целую вечность. Она столь беззвучная и тягостная, что даже чужое сиплое дыхание кажется слишком громким. Этой ночью они открылись друг совсем капельку, но это оказалось в такой огромной мере сложной задачей, что ком встал поперек горла. И только непроглядная темнота, разбавленная сиянием тоскливо смотрящей на них свысока луны, помогает спрятать заметную безнадёжную печаль. Шрамы, упрятанные под царившей тьмой, будут заметны лишь на рассвете. – Не знаю, предаётся ли бессовестность воздушно-капельным путём... Но я по какой-то причине хочу тебя поцеловать, – спустя несколько минут вдруг выпаливает Мин, самонадеянно заглядывая в расширенные от удивления кофейные глаза. – Разве ты не из тех парней, которые берегут поцелуй как минимум до третьего свидания? – задорно шепчет Чимин, нагло устраивая руки на тонкой талии. Он смотрит на старшего с поволокой и предательски краснеет. Всё же уверенности в себе старается не терять, бесцеремонно наклоняясь к чужому лицу. – Я говорил, что научу тебя следить за языком, – напоминает Юнги, дрожащими пальцами касаясь чиминовой шеи. – Самое время заткну... Последние буквы тонут в первом целомудренном поцелуе со вкусом застенчивости и необузданной ласки. Чимин робко сминает губами чужие мягкие уста, отдающие горечью и нугой одновременно, прижимает к себе податливое тело и неуверенно проталкивает язык в горячий рот. В области сердца всё замирает, подобно окружающей природе, что стала единственным свидетелем начала истории искренней любви. У Юнги внутри всё стягивает в один сгусток, вот-вот норовящий разлететься на множество частей из-за переизбытка упоения. Ноги делаются ватными и чрезвычайно слабыми. Их хозяин несомненно повалился бы на песок, если бы не держался за своё личное освобождение, будто утопающий за спасательный круг. Обжигающие прикосновения под кофтой, шум разбушевавшегося моря, звуки соприкосновения воды об невысокие скалы и два сердца, что бьются в унисон. Юнги не отстраняется, а Чимин охотно углубляет поцелуй, усердно вылизывая вишнёвые губы. А то эфемерное ощущение неправильности смывает жестокий прибой, унося далеко, на самое дно накануне изнурявших сомнений.