falsum affectum

– Ты проиграл! – ликующе оглашает Юнги, озаряя малолюдную улицу мерцанием своей улыбки. – Уже в третий раз. Кнб определенно не твоя игра. – Это простое везение, – фыркает Чимин, щуря глаза – точно не из-за палящего солнца. – Чего бы тебе хотелось? – спрашивает он, подправляя спадающие лямки рюкзака. Время перевалило за полдень. Жара на улице царит непереносимая, едва ли не обжигающая. На висках выступает испарина, а материал одежды неприятно липнет к потной коже. В закрытых помещениях вполне можно спрятаться от бойких солнечных лучей и адского пекла, разбавляя их с помощью кондиционеров, а в открытых местностях концентрация высокой температуры превышает рубеж выносливости настолько, что вызывает охоту нырнуть в лазурную воду ближайшего моря и не вылезать из него до наступления темноты. – Ну, – задумчиво тянет он, пятясь в тень, созданную огромным зонтом. – Понесешь меня на спине до домика? У меня жутко разболелись ноги. – Без проблем, – пожимает плечами Пак, немного удивляясь тому, что старший попросил его о чём-то столь безобидном. Он надеялся на жёсткое желание, выполнив которое скорее всего осрамился бы на всю округу, но в итоге получил угодный для себя бонус. Юнги с раннего утра какой-то подозрительно безмятежный и отзывчивый на эмоции. Никакого смущения, надсады и поползновений затронуть тему отъезда. Чимин не знает, в чём фигурирует резон подобного поведения, однако остаётся радостным, поскольку сегодня они здорово коротают досуг, исполненный расслаблением, не позволяющим гадким мыслям застилать разум пеленой грусти. – Возьми это, – просит Чимин, стягивая с плеч рюкзак и всучая его в чужие руки. Он приседает на корточки, выжидающе поглядывая на парня, что самую малость зарумянился. От такого представления внутри тепло разливается тягучей сладкой карамелью. Юнги выдыхает нервически и несмело приближается к младшему, параллельно браня себя за эту безумную просьбу. Он забирается на чиминову спину, оплетает дланями его шею и притискивается доверчиво, укладывая подбородок на чужое надплечье. Сердце отчего-то принимается беспокойно колотиться, отбивая хаотичный ритм об рёбра. Мину становится боязно от подобных ощущений. Неизвестность пугала так же сильно, как и совершенно незнакомые загодя эмоции, объявшие его с головой. Но все эти чувства, что желанной мукою пронизывают грудную клетку, пробуждают бабочек в животе выбраться из своих коконов и расправить крылья, поистине будоражат. Юнги ещё никогда не осязал себя в такой непомерной степени живым. – Тебе удобно, детка? – интересуется Пак с явным озорством, проскользнувшим в высоком голосе. Он довольно устраивает ладони на мягких бёдрах, слегка сдавливает их, затылком чуя миново прерывистое дыхание, и осторожно встаёт. – Ты в конец охренел? – возмущается Юнги, слабо ударяя наглеца по макушке. – Ещё хотя бы раз назовёшь меня так, я тотчас выдерну твой поганый язык и скормлю бродячим псам. – Но если ты сделаешь это, то мы больше не сможем целоваться, – шутливо замечает Чимин, впиваясь короткими пальцами в бархатную кожу. – Ты даже не представляешь, на что способен мой язык, хён. – Боже, – закатывает глаза, не замечая, как вновь расплывается в улыбке, – неплохо было бы его укоротить. – Почему бы тебе попросту не заткнуть меня? – Напрашиваешься на поцелуй в общественном месте? На нас и так странно смотрят. – Всё равно, – шепчет Пак, поворачивая голову и сталкиваясь с бездонными пленительными глазами, в которых скрыта невообразимая красота. – Мы ведь не собираемся делать ничего противозаконного. Хён, в самом деле, разве тебе не должно быть наплевать, когда ты делаешь то, чего хочешь? Юнги размышляет от силы пол минуты, опуская взор на пухлые уста и неосознанно покусывая свои губы. Он привык отказывать себе в том, чего желает сильнее всего. Свыкся полагать, что мнение посторонних имеет какое-либо весомое значение. Пора бы прекратить эту извечную борьбу в своём сознании и позволить себе наконец совершать самые сумасшедшие поступки. Достаточно ли он смелый, чтобы быть собой? Достаточно ли он смелый для любви? – Это, всё-таки, чересчур для тебя, да? – Нет, – вдруг отвечает Мин, уверенно цепляется длинными пальцами за чиминов подбородок и оставляет недолгий поцелуй в уголке его губ. Скулы заливаются новой порцией краски, как только он отстраняется и глядит в очи напротив, воспылавшие недобрым огнём. – Мне этого мало, – выдаёт Чимин, не обращая внимания на нелестные взгляды, обращённые в их сторону. Впрочем, ему откровенно насрать. Всегда было и будет. – Довольствуйся малым, – парирует Мин. ᅠ ᅠᅠ ᅠ ᅠ ᅠᅠ ᅠ ᅠᅠᅠ ᅠ ᅠᅠ*** ᅠᅠ ᅠ ᅠᅠ♪ Elias – Revolution ᅠ ᅠᅠ ᅠ ᅠ ᅠ Чимин лениво стаскивает с себя рубашку, оставаясь в футболке, и измученно заваливается на прежде опрятно заправленную постель, прикрывая тяжелые веки. Он прислушивается к звукам воды, исходящим из ванной комнаты и резко открывает глаза, уловив слухом тихое пение. На лице проступает умилительная усмешка, когда низкий голос усиливается, напевая строчки из знакомой песни. Юнги поёт потрясающе. Он словно сотворён был с целью, дабы человечество ведало наверняка, что его облик и есть понятие к слову «Потрясающе». Жаль только, что сам Мин непоколебимо отвергает своё великолепие; жаль, что в этом мире любовь делят на натуральную и противоестественную, а некоторые индивидуумы и вовсе умудряются грести всех под одну общепринятую гребёнку. Сквозь отворённую форточку в маленькую комнатушку проскальзывает лунный блеск и эфирное дуновение стылого морского бриза. Над изголовьем кровати зажигается ночник, освещающий комнату тусклым светом. Чимин потягивается и поднимается на локтях, когда его персональное произведение искусства всё-таки появляется перед ним спустя томительно долгие мгновения ожидания. – Арендную плату разделим на двоих, – заявляет Юнги, заправляя назад мокрые угольные пряди. – Живёшь тут за мой счет, нахлебник. – Тебе жалко что ли? – картинно гневается Пак, задерживая взор на очертаниях острых ключиц. – Побудь моим сахарным папочкой ещё какое-то время. Я всё же студент, мои финансы отнюдь не воодушевляют. – Это не моя забота, – роняет Мин, отбрасывая в сторону пропитанное влагой полотенце. – Ты спишь на полу. – Пожалей мою многострадальную спину, Юнги. – Мы не будем спать в одной кровати, – старший настаивает на своём и склоняется над взмолившемся юношей, заверяя себя, что на этот раз он не поведется на умышленные провокации. – Боишься не сдержаться? – тихо произносит Пак, и схватившись за край миновой кофты, тянет того ближе, разворачивая к себе спиной и в следующий миг прижимаясь к ней плотнее. – Ты вновь дрожишь, – подмечает он, а у самого нутро скручивает в блаженстве от малейшей близости. – Х-холодно, – коряво оправдывается Юнги, мечтая вечность вкушать эти бережливые прикосновения. Любить кого-то – опасно, не любить – ещё опаснее. Юнги не порывается бросаться в эту пропасть добровольно, ибо уверен, что выкарабкаться из неё вряд ли сможет. Неизвестно, что его поджидает там, на самом дне перемешанных, переплетённых между собой чувств; неясно, как глубоко его ранят эти самые чувства, сколько боли он испытает, ежели отдастся в столь трогательно ласкающие его руки. Осознание приходит незамедлительно: Юнги уже всецело отдался. И никакие сомнения не удручают его душу. – Завтра я вернусь в город, – неожиданно оповещает Пак, приподнимая легкую ткань и расцеловывая оголенные участки мраморной кожи. – А через три дня улечу в США. Как гром среди ясного неба. Услышанная новость наносит сокрушительный удар, отчего ноги делаются слабыми, а к горлу подбирается ком. Раньше Юнги был бы безгранично счастлив тому, что более никогда не встретится с единственным очевидцем своего позора, однако в данный момент грядущая разлука кажется чем-то донельзя печалящим. – Останься, – безотрадно молвит Мин, разворачиваясь в кольце рук и обращая на младшего свой заклинающий взгляд, – хотя бы на пару дней, пожалуйста. Чимин может поклясться, что отчётливо услышал звучание треснувшей напополам воли. Стоит Юнги попросить его двукратно, как решимость надломится бесповоротно и младший немедленно выполнит чужую просьбу, потому что на самом деле откровенно не хочет разлучаться. Но Юнги безмолвствует. – Ты нравишься мне, – напоминает Пак, уповая на ответное признание. – Пора ложиться спать, – выдавливает из себя Мин, отступает назад и прячет зеницы, наполненные чем-то нечитаемым. « – Ты мне тоже» теряется в непроглядной мгле этой ночи; солёные капли въедаются в ткань подушки, а сердце простреливает пулей собственного бессилия. Юнги не думал, что ему будет больно так скоро.