Pay it forward/Заплати другому

3 мая 2011       Я кралась по коридорам Уинслоу, пытаясь игнорировать любопытные взгляды других учеников. Весь прошлый год я боялась только Трио и их лакеев, но последние две недели добавили в мой список страхов бандитов. Они осмелели: стычки в школе участились, да и вербовка шла по-полной.       К счастью, никому из них не была нужна социально отверженная Тейлор Эберт, поэтому я проскользнула незамеченной. К сожалению, никто из них не хотел защищать парию. С приближением лета, Эмма становилась все безжалостнее и безжалостнее. Подумав об этом, я едва подавила дрожь.       Организуют ли они еще один «инцидент» перед каникулами? Им будет непросто преследовать меня летом, поэтому Трио могут решить снова сыграть по-крупному, прежде чем я смогу сбежать. Я не думаю, что справлюсь с еще одним шка…              Шкафчик сделал меня нервозной. Тревожной. Натянутой, как струна, которую намотали слишком туго и которая с каждой секундой все сильнее рискует лопнуть. Одна только мысль о том, что мне снова придется пройти через что-то подобное, заставляла мой разум биться в истерике.       Я не смогу. Шкафчик оставил меня избитой и поврежденной, как умственно, так и физически. Нырнув в класс Глэди, я подавила вздох, когда увидела свой стул, залитый клеем. Других свободных мест не было, они об этом позаботились. Я достала из сумки несколько листов-вкладышей, чтобы вытереть ими получившийся бардак, и положила оставшиеся в качестве подстилки. Надеюсь, что на этот раз клей не просочится к моим джинсам.       Глэди глянул на меня краем глаза, пока готовился, и ничего не сделал. Он никогда ничего не делал. С тех пор, как я отказалась от его невероятно великолепного и туманного предложения сделать что-нибудь, он начал игнорировать меня еще больше. Как будто наказывал за то, что я не была ошеломлена его великодушным решением сделать, наконец, его гребаную работу. Как мило с его стороны. Но это демонстративное игнорирование не значило ничерта, учитывая, что Глэди и раньше мне не особо помогал.       Я смотрела на часы, идущие со скоростью тысячи улиток. Тик. Так. Тик. Так. Может, я была кейпом, способным заставить время идти невероятно медленно? Потому что, черт возьми, каждая секунда тянулась целую вечность. Я почувствовала, как что-то отскочило от моего затылка, и попыталась не обращать внимания.              Тик.       Глэди бубнил о влиянии кейпов на современное законодательство за последние десять лет. Сюрприз-сюрприз, все было очень плохо. Птичья Клетка, анти-Властелинские законы, всевозможные неприятные наказания для вышедших за рамки дозволенного. Суд над бедной Канарейкой был полным фарсом: у нее даже не было возможности выступить в свою защиту. Все указывало на то, что хулиганы, подобные Блэквелл, существовали на всех уровнях, готовые злоупотреблять своей властью, чтобы заткнуть тех, кто их раздражал или был им неудобен.       Так.       Я отодвинула свою тетрадь в сторону, когда Мэдисон прошла мимо, в надежде, что она ее не сворует внаглую. Но один из ее лакеев оказался достаточно сообразителен, чтобы незаметно обойти меня и вырвать домашку прямо из моих рук. Еще одно задание, за которое я получу ноль баллов. Меня, вероятно, заставят ходить в школу летом, или что они там делают с теми, кто заваливает вообще все. Не думаю, что они могут исключить меня, так как по закону я обязана ходить в школу, но в данный момент я была бы только «За».       Тик.       Я почувствовала вялую, сводящую с ума дрожь в руках. В последнее время во мне было не так много энергии, но я чувствовала, что сломаюсь, если не буду двигаться. Мне нужно было быть где-то еще, делать что-то еще. Только бы не здесь. Каждая секунда предсказуемых, пустых слов Глэди раскаленным гвоздем впивалась в мой череп.       Так.       Я немного уняла дрожь, все еще чувствуя внутри себя беспокойство и нетерпение. Мне хотелось буквально грызть парту от фрустрации, но это принесло бы больше проблем, чем облегчения.       Тик.       Как у Глэди получалось преподавать столь же энергично и страстно, сколь скучно и монотонно?       Зв-е-е-ень. Зв-е-е-е-ень.       Наконец-то. Я схватила свои вещи и выскочила из-за парты.       Я вышла из класса, обдумывая, куда податься дальше. Сейчас был обед, а обед означал страдания. Мое последнее безопасное место, туалетные кабинки, исчезло в начале апреля. В Уинслоу было много свободных помещений, но я уже перепробовала все доступные мне укрытия. В последние пару недель я искала другое место, где можно будет найти хоть немного покоя, но так и не преуспела в этом.       Что меня тут держит? В течение дня меня не ждет ничего, кроме мучений. Или в течение недели. Или месяца. Никакой надежды на отсрочку или побег. Я направилась к выходу. Зачем вообще пытаться, когда все, что я получу в ответ — это боль. Еще несколько «Н»-ок в журнале не сильно изменят ситуацию: моя строка там и так напоминала зебру.       Я заскочила в уезжающий автобус. Дом был одним из вариантов, куда я могла отправиться, хотя и скучным. Там не было ничего, что сможет отвлечь меня от моих же собственных мыслей. Да, в некотором роде это было безопасным местом. Папа мог это подпортить (мне приходилось ходить вокруг него на цыпочках), но сам по себе дом мог считаться убежищем. Я могла немного расслабиться, посидеть без ноющего страха, что кто-то зальет мне за шиворот пачку сока. Хотя, на самом деле, я всегда его немного чувствовала, даже сейчас. Я быстро оглянулась через плечо. Просто проверила. На всякий случай.       Я все равно пошла домой. Люди сегодня слишком сильно меня напрягают. Быть снаружи означало иметь с ними дело: c глазеющими, косящимися или игнорирующими меня. Все три варианта вызывали разные чувства, но все отрицательные. Нет людей — нет проблем. Поэтому я просто попыталась расслабиться настолько, насколько это возможно для меня. То есть немного. Я полчасика полистала книжку, но глаза отказывались сосредотачиваться на буквах, и, в итоге, сдавшись, я уставилась в гудящий телек, не думая о том, что смотрю.       Перед этим я проверила ПЛО на своем ржавом, пыльном подобии компьютера. У меня было несколько сообщений и уведомлений. Несколько отмеченных постов в теме «ПЛО Броктон-Бей», которую я помогала модерировать. Я не смогла найти в себе силы заниматься этим сейчас и закрыла окно. Туманные мысли, без цели и формы, лениво перекатывались в моей голове тенями настоящих идей.       Ручка повернулась, замок щелкнул, и дверь открылась. Дэнни Эберт явился домой. Я лениво лежала на диване, не в силах встать и поприветствовать его. Папа вошел внутрь, вытерев ботинки о коврик и сняв их. Устало плюхнулся в кресло перпендикулярно дивану, не замечая меня на нем. Верно, кому я вообще нужна?       — Ох! Я тебя не заметил, Тейлор. Ты спала? — спросил он удивленно, просто чтобы что-нибудь сказать.       — В каком-то смысле.       — Ты можешь подняться наверх, если устала, я не хочу тебя беспокоить, — сказал он со своей фирменной хрупкой уверенностью.       — Все в порядке. Как прошел твой день…       — Как в школе? — мы оба заговорили одновременно, и я жестом предложила ему начать первым.       — Не очень хорошо. Проект, на который нас наняли, был отменен из-за сокращения финансирования, — он устало пожал плечами, утонув в кресле. — Засилие бандитов отпугнуло всех инвесторов. Это был долгий день, так что ты не будешь возражаешь, если мы просто оставим эту тему?       — Не, все в порядке, — я покачала головой.       — Так как школа? — повторил он свой вопрос.       Звучал он менее усталым, чем выглядел. Работа допоздна, постоянный упадок в городе, жалобы на все больше и больше число докеров, вступающих в банду просто потому, что у них не было другого способа прокормить семью. Город разваливался вокруг него, и мечта о реставрации парома была несбыточнее, чем когда-либо.       — Нормально, все по-прежнему — ответила я небрежно.       Он кивнул, и мы погрузились в молчание, которое занимало большую часть нашего совместно проведенного времени. А что можно было сказать? Я не могла обременять его своими проблемами, а для него не существовало ничего, кроме работы. Не о чем говорить, ничего не сделать.       Последняя мысль стучала, вибрировала и звенела в моей голове. Мы съели наш «Ужин-на-вынос» в той самой тишине, заполняющей пространство между людьми в которых не осталось людей, только шелуха. Папа пошел спать, а я немного посидела внизу.       В конце-концов, я вышла из дома, ощущая прохладный ночной ветерок на лице. Мои ноги несли меня по тропинке сквозь город, и я была вынуждена следовать за ними. Они вели меня иногда по тусклым, иногда по освещенным улицам. По закоулкам, которые уходят далеко от дома. В конце концов они привели меня к крытой парковке, запертой на ночь. Темные, пустые коридоры бетонной коробки лежали в безмятежной пустоте.       Я поднялась по лестнице, найдя путь на крышу. Когда я уселась на край, свесив ноги в пустоту, передо мной открылся прекрасный вид с высоты пятиэтажного здания. Я вздохнула, когда ветер растрепал длинные черные пряди по моему лицу. Я не хотела их убирать на место. Зачем?       Меня никто не замечал, кроме моих мучителей. Мне никто не помогал. Мой собственный отец был слишком подавлен и погружен в себя, чтобы даже заметить мою борьбу. У меня ничего не было, моя успеваемость пробивает дно, я была уродлива и совершенно бессильна как в старом, так и в новом значении этого слова. Меня ни что не держит в этом мире. Папа любил меня, но это была не настоящая любовь. Это было просто воспоминание о ней, о том, что он и мама чувствовали ко мне когда-то. Набитый соломой труп, созданный злым и неумелым чучельником в насмешку над настоящей эмоцией и каждый день выжимающий из нас горькие слезы.       Я наклонилась вперед.       — Я не испорчу тебе прыжок, если закурю? — раздался рядом голос.       Я едва нашла в себе силы полуобернуться, но шок помог с этим справиться. Женщина с прямыми черными волосами, в больших очках и каком-то модифицированном противогазе подошла, прислонившись к выступу рядом со мной.       — Э-э… думаю, нет, — произнесла я, запинаясь через слово.       Она кивнула, подняв нижний край маски, чтобы освободить рот, и вытащила сигарету:               — Круто. Итак. Жизнь отстой, хочешь самоубиться?       — Да, наверное, — я медленно кивнула, потрясенная ее беззаботностью. — Ты тоже собираешься посмеяться надо мной? — Я осторожничала: мне не хотелось омрачать свои последние моменты хохотом какого-то кейпа.       — Ебани сальтуху, — фыркнула она.              — Иди нахуй.       Женщина выглядела ошарашенной внезапным ядом, и, вроде как, хотела огрызнуться в ответ. Но вместо этого она просто наклонила голову, втягивая дым.              — Итак, почему?       — Почему бы и нет? — я пожала плечами, глядя на пустоту между коленями. — Все либо ненавидят меня, либо игнорируют. У меня ничего нет, даже силы что-либо изменить. Ты бы смогла продолжать, если бы застряла на дне, бессильно ползя по нему в течение многих месяцев?       — Нет, — почти не задумываясь ответила она. — Не думаю, что смогла бы. Честно говоря, меня раздражает нахождение где угодно, кроме вершины. Зачем убивать себя?       — Потому что нет причин продолжать мириться со своим положением, — я в замешательстве посмотрела на нее.       — Почему бы тогда не убить всех тех ублюдков, что высасывают у тебя кровь? — она пожала плечами. — Если у тебя ничего нет, то и терять тебе нечего. Кроме того, нельзя позволить уёбкам уйти безнаказанными. Ты должна показать им, что ты круче. Любой ценой.       — Я не могу… Мой папа был бы расстроен… — нахмурилась я.       — А он, по-твоему, не расстроится, если ты сиганешь с крыши? — рассмеялась кейп.       — Я…хотела быть героем, — я снова покачала головой. — Я не хочу, чтобы меня так запомнили. Точно не хочу.               Я колебалась, мои чувства кружились и перемешивались в животе и голове, когда женщина заговорила:       — Да кому на это не похуй? — она тяжело фыркнула, выпустив облако дыма. — Герой, злодей — это не имеет никакого, блядь, значения, пока ты наверху. Зачем быть героем? Чтобы какие-то придурки помнили о тебе что-то хорошее?       Земля, казалось, плыла перед глазами, приближаясь и растягиваясь взад и вперед, когда я смотрела в бездну. Слова женщины запутали мысли, в которых я еще недавно была абсолютно уверена.       — Я хотела сделать жизнь людей лучше, — я запнулась. — Очистить город от банд.       — Ну так сделай это, — она ответила так, как будто вынуждена объяснять ребенку элементарные вещи. — Не убивай себя. Купи пистолет, найди ближайшего бандита и пристрели его. Раз тебе все равно, мертва ты или будешь жить, то какое это имеет значение? Если ты преуспеешь, то достигнешь цели. Если проиграешь, то нет большой разницы.       Я раздраженно прикусила губу. Это нельзя считать ответом. Все не могло быть так просто. Моя повседневная жизнь, школа, папа… Что, если меня поймают? Или арестуют?       У меня закружилась голова, когда я почувствовала, как ее рука коснулась моего затылка              — Даже, бля, не начинай. Я знаю, о чем ты сейчас думаешь. Все это мелочи. Они ничего не значат, ты просто пытаешься уклониться от единственно верного ответа, — она вытащила пистолет из-за пояса, несколько странных сферических гранат и протянула их мне. — Возьми. Сделай что-нибудь. Но не позволяй этому, — она указала на край. — стать единственным, что ты сделаешь.       Я посмотрела на пистолет: он казался неподъемным, и мое сознание только отягощало его тем, что он олицетворял. Новый путь, полный неопределенности, опасности, сомнений, хаоса… возможностей. Именно последнее слово пульсировало у меня в голове, когда пальцы сами схватили рукоятку пистолета, осторожно взяв его из ладони женщины. Я пялилась на пушку, медленно вращая ее в руках. Блестящий металл, который мог принести смерть всем, кроме Бугаев, и даже с ними он иногда срабатывал.       — Почему?       Она смотрела вдаль, опираясь на ограду, на котором я сидела:              — Потому что однажды школа загнала молодую девушку на крышу, и заставила задаться тем же вопросом, — она сделала паузу. — Девушка решила поквитаться.       Я повернулась, чтобы посмотреть на нее, затем снова глянула на пистолет. Я медленно кивнула женщине, и под поднятым краем маски увидела в дыму озорную улыбку.       — Хорошо. Хотя тебе понадобится немного больше, чем просто Глок.